«Последний год». По мотивам романа Ю. Н. Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара».
Александринский театр.
Режиссер и автор инсценировки Никита Кобелев, художник Анастасия Юдина.

Всегда поражали рифмы русских столетий.

1812, 1914…

1825-й и 1926-й — годы перелома к темноте.

Уж совсем зарифмованы 1856-й и 1956-й, начала недолгих отечественных оттепелей — с их освобождением крестьян в 1861-м и 1961-м (указ Александра II и решение Хрущева выдать колхозникам паспорта). В какой-то мере и 1756-й был «оттепельным»: учрежден русский общедоступный театр…

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Не устаю повторять за Г. Винокуром: исторически понимается не только прошлое из настоящего, но и настоящее из прошлого, ибо подлежит уразумению то общее, что есть в том и другом.

А общее есть, только оно и есть на протяжении веков.

Двадцать пять лет «глотка свободы» — от смерти Павла до смерти Александра — закончились, по слову Юрия Тынянова, «на очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемьсот двадцать пятого года», когда «перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой». И неслучайно в 1928-м Тынянов пишет «Вазир-Мухтара»: это уже период «перемещения крови»… Нашей прыгающей походке тоже было отведено двадцать пять лет, но нынешние 20-е наступили до срока, родив «лица удивительной немоты». Поразительно, как с разницей в сто лет в високосной стране одинаково обрывались эпохи и резко «чужел» воздух… И в склизкой (теперь сказали бы — гибридной) реальности, общаясь с Голенищевым-Кутузовым, тыняновский Грибоедов помнит, что тот командовал казнью пяти, из которых трое были его друзьями, особенно Кондратий… А его, Грибоедова, сделавшего карьеру, презирают лежащие в армейских палатках Паскевича разжалованные в солдаты офицеры, вышедшие тремя годами раньше на Сенатскую… А встреча Вазир-Мухтара с Майбородой, отправившим на виселицу своего благодетеля Пестеля? Все всё знают друг о друге, а общаются.

Подлая эпоха превращаемых. Впереди еще будет много таких. Тынянов в своих 1920-х описал ее не сюжетно, не костюмированно, не объективистски. Он описал ее в ощущениях. И герой его, Грибоедов, желт, как лимон.

Желт — потому что тот воздух был бескислороден. И убивал — в том числе Пушкина, в том числе Грибоедова, в том числе Лермонтова. Об этом написаны тома: невозможность дышать умертвляла сперва постепенно, а потом сразу: кровью в Тегеране, выстрелами на Черной речке и на горе Машук. «Людям двадцатых годов досталась тяжелая смерть, потому что век умер раньше их. У них было в тридцатых годах верное чутье, когда человеку умереть».

В. Шуралев (Грибоедов), И. Трус (Булгарин).
Фото — архив театра.

Ведь невозможно же было жить Грибоедову и Пушкину в стране крепнущей уваровской триады («православие, самодержавие, народность») — в том, что еще недавно иронический Асмодей-Вяземский именовал «квасным патриотизмом». В стране без среды (120 человек духовной элиты угнаны в рудники, а ведь это и был круг общения). В стране, где расцвели переобувшиеся Гречи, талантливые миляги Булгарины с их плутовскими романами. В стране развившихся Кукольников, задавленных Полевых и прагматичных Сенковских (каково это ученому-востоковеду, издателю самого успешного журнала, одновременно быть цензором?). Запахло капиталом, «Библиотека для чтения» ввела полистную оплату, а грибоедовский план развития Кавказа был слепком британского колонизаторства и предлагал план экономического завоевания Грузии.

В гибридном времени герой Тынянова Александр Сергеевич Грибоедов пытается ухватиться хоть за что-то. За проекты. За литературу. За 15-летнюю девочку Нину Чавчавадзе. Не выходит ничего: ни трагедия (и он останется в истории автором одной великой комедии), ни любовь (он сделает Нину до самой ее смерти «черной розой Кавказа»), ни дипломатия. Был ли разгром русской миссии джихадистами следствием его дипломатической ошибки (он позволил армянину-евнуху, собственности шаха, укрыться в миссии), или он шел на гибель — как Пушкин в дуэлях 1836-го, когда вызывал всех подряд?.. Мы не узнаем этого.

Он был Молчалин, написавший Чацкого?

Или Чацкий, сознательно ставший Молчалиным?

Одно слово — «Горе»… Перемещенная кровь.

Время ставить «Смерть Вазир-Мухтара» — так же, как и в 1968-м, когда вышел телеспектакль Р. Сироты и В. Рецептера: время тогда тоже переломилось.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Безумно трудная и точная идея пришла Никите Кобелеву, хотя тыняновская проза антисценична: в ней каждая фраза любуется собой как литературой. Театрализовать текст сколь «исследовательского», столь и импрессионистского романа — дело увлекательное и азартное. Тут нужно создать целый мир — чиновный, воюющий, тусующийся каждый вечер в театре. Не ставить же живые костюмированные картины! Но как сыграть на сцене «он стал легче обычного», «император был неполный человек» или «на солнце он был мальчиком, в тени стариком»?..

С одной стороны, Кобелев понимает, что без текста никуда. И первым из многих приемов делает фальшприем записи радиоспектакля по книге Тынянова. Появляются четыре актера в черном (А. Лушин, Д. Бутеев, М. Медведева, М. Лопатина), садятся за пюпитры, начинают читать роман с конца — со сцены разгрома русской миссии в Тегеране. Забегая вперед: прием ретроспекции никак дальше не работает, о нем забывают. Что же до чтения текста, то, на мой взгляд, стыдливо или трусовато минуют в процессе чтения изумительные куски, например, описание секса между Грибоедовым и Леночкой Булгариной — шедевр остроумнейшего описания эротической сцены без единой физиологической подробности. Но чтецы заняты не словом, не литературой, они разъясняют политические интриги, помогая понять подоплеку событий и интересы Англии.

Выходит буквалистский, скучноватый байопик.

За спинами артистов — фанерная стена, напоминающая железный противопожарный занавес. Она поднимается. Разгадать сценографический замысел А. Юдиной до конца не удается. Все сделано из фанеры, двигающиеся фурки-комнатки — тоже ящики из фанеры. В одном из таких выносят и выкладывают на планшет героя — спящего Грибоедова. В финале, естественно, Пушкин встретит носильщиков с этим же ящиком: «Кого везете?» — «Грибоеда».

А. Пожидаева (Катя), В. Шуралев (Грибоедов).
Фото — архив театра.

Нам прислали багаж? Мы распаковываем посылку истории? Спектакль сыграл в ящик? Метафоры не вытанцовываются, а композиционно пространство скомпоновано очень негармонично.

Дальше начинаются «живые картины». В хороших костюмах выходят то Нессельроде, то сам император Николай. Никита Кобелев смешивает «костюмированные сцены» с приемом радиотеатра, бегущей строкой пускает известие о завершении войны с Персией, иногда дает текст по порталам как титры, и его пропевают речитативом (из всех приемов этот наиболее эмоционален). Дважды выбегают герои «Горя от ума»: Чацкий первой сцены и Репетилов. Этот прием тоже обрывается, как и все другие, ни один не смыслообразующ. Но даже в появлении персонажей грибоедовской комедии нет логики: Чацкий выходит как Чацкий, как бы иллюстрируя встречу Грибоедова с его любовницей балериной Катей Телешевой (Анна Пожидаева). А репетиловский текст вручен помощнику Грибоедова Мальцову (Иван Жуков) прямо…

Приемов не счесть. То есть, режиссер берет связку ключей и засовывает все вместе в одну скважину. Но несколькими ключами дверь не открывается!

Мир — не сочиненный и не живой, фигуры картонны, ветер отечественной истории не продувает сцену, а режиссерский язык — сборник разных наречий.

А что же герой? Вазир-Мухтар?

Кобелев назначил на желтолицего, сухого, скептического Грибоедова Виктора Шуралева — молодого, полного жизни, горем от ума явно не болеющего. Актера бледнят пудрой, но он все равно ближе к розовому, чем к желтому…

А. Грибоедов. Прижизненный портрет П. Каратыгина.

Наверное, хотели, чтобы Грибоедов походил на хрестоматийный портрет Крамского, написанный через 70 лет после смерти Грибоедова (художник никогда не видел своего героя), а не на единственный прижизненный — руки Петра Каратыгина. На нем довольно тяжелый профиль Грибоедова неожиданно напоминает профиль… Ивана Труса. Трус играет в спектакле Булгарина — и это самое драматическое лицо спектакля «Последний год» (видимо, назвали, помня о «Последних днях» — булгаковской пьесе о Пушкине без Пушкина).

Абсолютное излишество — сцена, где Фаддей застает Грибоедова и Леночку в постели, но раз уж ее сочинили — Трус обеспечивает своим недюжинным талантом страдания и самоотверженность лучшего (что правда) грибоедовского друга. И когда, будто испрашивая индульгенцию, Грибоедов интересуется, как у того амурные дела с хористкой (типа, и ты ж гуляешь, дружок…), надо слышать, с какой интонаций Трус произносит: «Нет никакой хористки, и не было».

Шуралев же не играет никакой драматической сложности. Ничего из того, о чем писал Пушкин в «Путешествии в Арзрум»: «Его меланхолический характер, его озлобленный ум, его добродушие, самые слабости и пороки, неизбежные спутники человечества, все в нем было необыкновенно привлекательно. Рожденный с честолюбием, равным его дарованиям, долго был он опутан сетями мелочных нужд и неизвестности. Способности человека государственного оставались без употребления; талант поэта был не признан; даже его холодная и блестящая храбрость оставалась некоторое время в подозрении. Несколько друзей знали ему цену…» На сцене же — заурядный молодой человек, а также актер Шуралев, не ведущий никакой темы, а ведь именно тему предлагает нам роман…

Герои, населяющие «Последний год», энергичны. Они появляются коротко и вынуждены проявлять себя очень результативно.

Очень шустр и прыгуч, хоть и сказывается больным, Чаадаев (Игорь Мосюк). И незначительной скороговоркой пролетает: «Мой дорогой друг… Война в наш век — игрушка дураков. Присоединят колонию, присоединят другую — что за глупое самолюбие пространства! Еще тысяча верст! Нам и своих девать некуда».

Здесь и Пушкин (Иван Ефремов), непомерно заросший бакенбардами, суетлив и крайне энергичен, и между мизансценической суетой теряется его важнейшее, прошептанное Грибоедову: «Нас мало, да и тех нет».

Вот она — тема. Не лица же играть…

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

А хоть бы и лица. Отчего так истеричен бывший декабрист Бурцев (тоже Иван Ефремов)? Отчего вообще в спектакле так много поверхностной характерности?

Нет никакой логики и в том, что один и тот же актер носит костюмы разных героев. Загадочно режиссерское поручение сыграть, например, Валерию Степанову поочередно Бегичева, Паскевича, Левашова и Аббас-Мирзу. Или вот Игорь Мосюк выходит то Чаадаевым, то Бенкендорфом, то Макдональдом. Какая типология связывает этих персонажей? Да никакая! Что общего может быть у Чаадаева с Бенкендорфом, кроме Мосюка?

Ни одна линия не ведет к трагическому финалу и не объясняет его. Отчего еле живой Грибоедов буквально валится головой на пианино — только чтобы зазвучал один из его вальсов?.. Загадка этого человека остается загадкой. После спектакля зрители будут знать, что останков Грибоедова не идентифицировали (хотя Пушкин в своем «Путешествии» писал, что труп был опознан по простреленной руке, ну да это мелочи). А вот версии о том, каков был Грибоедов и что это было за время, спектакль не предлагает.

Взгляни на лик холодный сей,
Взгляни: в нем жизни нет;
Но как на нем былых страстей
Еще заметен след!

Знаменитый эпиграф из Баратынского многое объясняет в том, что хотел сказать Тынянов о герое. И о самой эпохе с переломленным хребтом, в лике которой, правда, еще заметен след прежней страстной жизни…