Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

ЛИЦА

ОХОТНИК ЗА ОРХИДЕЯМИ

Владислав Наставшев

В. Наставшев. Фото И. Полярной

Владислав Наставшев — человек парадоксов. Лирик из лириков, он умудряется провоцировать самые острые конфликты на политические темы. Делая личный каминг-аут, поднимает общественную дискуссию об отношениях русских и латышей в Латвии. Ставя Еврипида, попадает в эпицентр битвы по поводу того, чей все-таки Крым. Кажется, театры должны опасаться этого загадочного интроверта, прячущего рассеянный взгляд за цветными стеклами очков: но нет, в Риге и Москве они выстраиваются в очередь с предложением постановки. Очередная — опера «Искатели жемчуга» в Большом театре.

Некая двойственность заключена в самой истории его жизни. Русский, он родился в Риге и долго жил в Иманте, спальном районе между городом и морем. По-латышски говорит свободно и без всякого акцента (спасибо абсолютному музыкальному слуху). Учился на актера в Санкт-Петербурге (мастерская Льва Додина), на режиссера — в Лондоне, но больше всего на свете любит петь советские шлягеры и песни собственного сочинения на стихи Кузмина, Пастернака, Мандельштама и Цветаевой. Во время своих концертов то и дело прикладывается к рюмке с коньяком, а зрители расслабленно танцуют — кайф для всех! Успех пришел к нему после постановок в рижском «Dirty Deal Teatro» — это была чистейшая, спорящая с названием театра бунинская «Митина любовь» и «Мальчики пахнут апельсинами» по новелле Гая Давенпорта. Его же «Митиной любовью» открылась малая сцена Гоголь-центра (спектакль любят зрители, и он идет до сих пор). Герои там будто парят в невесомости, они играют на отвесной стене, держась за специальные прутья, кажется, что вот сейчас они сорвутся и разобьются насмерть: это и образ любви как таковой, и знак хрупкой, уязвимой и манящей режиссуры самого Наставшева. Он Белый Пьеро современной сцены: при несомненном своем романтизме не боится говорить обо всем на свете — нацменьшинствах, проблемах ЛГБТ и геронтофилии. И все это не нарочно, а рассказывая только о себе, о своем, о самом сокровенном. Такая вот редкая природа дарования.

ОЗЕРО НАДЕЖДЫ НИКАК НЕ ЗАМЕРЗНЕТ

В 2015 году в знаменитом и любимом нашими театралами Новом Рижском театре под руководством Алвиса Херманиса произошла революция: там появился спектакль на русском языке с латышскими субтитрами, а не наоборот. Едва ли не впервые в театр пришел русскоязычный зритель, а в финале смеялись и плакали все, независимо от национальности и политических убеждений. Спектакль называется «Озеро надежды» — это давний шлягер Аллы Пугачевой, она пела его еще молодая, в невозможном мини и в огромной черной шляпе: «Море счастья обмелело, и река любви замерзла, но осталось озеро надежды…». Песня явно пришлась на пору женского расцвета мамы режиссера и наверняка была ею любима, а спектакль как раз о маме. Гуна Зариня играет ее вовсе не старушкой, а изящной моложавой интеллектуалкой в очках, обожающей читать и отвергающей ухаживания явно не соответствующего ее культурному уровню соседа. Возраст дает о себе знать, когда в квартире начинается ремонт: сцена, где мать и сын выхватывают из рук друг у друга вещи, которые сын предлагает отправить на помойку и с которыми мама никак не может расстаться, идет под громовый хохот зала. Выбросить то, с чем связывает память прошлого, ей оказывается труднее, чем принять нетрадиционную сексуальную ориентацию сына, во всяком случае, с его любовником она готова пить чай.

Эта вот тема памяти и расколола рижскую аудиторию: одна часть разделяет негодование матери, бросающей сыну в лицо во время ссоры: «Ты олатышился!» — другая не понимает, что хорошего было в советском прошлом. Тема абсолютно сейсмическая для сегодняшней Латвии, и удивительно, как режиссер и актеры виртуозно прошли по этому туго натянутому канату, не свалившись ни в одну, ни в другую сторону, а только утверждая: мы разные, тем и прекрасны. Об этом несклонный к прямым формулировкам Наставшев высказался в одном интервью вполне определенно: «Я никогда не чувствовал себя частью русскоязычной диаспоры. Но конечно же я часть ее — в силу жизненных обстоятельств. Неприятно, когда в тебя кидают камнями за то, что ты думаешь как-то иначе… Всеми силами стараюсь с этим справляться и камня в ответ не кину. Моя позиция: крайностей надо избегать и держать свою линию».

Ф. Авдеев, А. Ревенко в спектакле «Митина любовь». Гоголь-центр. Фото Alex Yocu

Его линия — быть на стороне тех, кто любит. Или кто уязвлен, обижен, отринут обществом. Писала же в свое время Людмила Петрушевская, что она не на стороне мужчин или женщин — она на стороне детей. Поэтому в финале «Озера надежды» все ссоры и разногласия бесследно исчезают просто перед тем, что мать целует в лоб своего великовозрастного сына, как будто перед ней по-прежнему смешной обидчивый мальчик, да так оно и есть, в сущности. Конечно, надо быть великой Гуной Зариней, чтобы столько смысла и чувства вложить в эту сцену.

А потом та же Гуна едва не рассорила его с Гоголь-центром в Москве и с Алвисом Херманисом в Риге, когда вслед за Херманисом наотрез отказалась приезжать в Россию и играть «Медею» режиссера Наставшева в Гоголь-центре из-за крымских событий. Не приходится сомневаться, что сам он оценивал их точно так же, но театр, но спектакли? Кажется, они не разговаривают до сих пор.

Ф. Авдеев, А. Ревенко в спектакле «Митина любовь». Гоголь-центр. Фото Alex Yocu

А история о русском «олатышившемся» мальчике вдруг получила продолжение, да еще какое! Второй спектакль — «Озеро надежды замерзло» — он поставил в Новом Рижском уже о своей бабушке. Вилис Даудзиньш играет эту роль в лучших традициях херманисовского театра, когда-то покорившего всех своей «Соней». Непостижимым образом здесь соединяются раблезианский гротеск (одна сцена бабушки, с накладными грудями и ягодицами, в бане чего стоит) и тончайшие переживания героя-мальчика и героя-режиссера, увязшего в мучительных отношениях со своим любовником. Не знаю, кто еще сегодня смог бы так прямо, бесстрашно и бесхитростно соединить бурлеск и психологию и избежать пафоса в откровенно сентиментальном рассказе.

В программке спектакля воспроизведена подлинная фотография: бабушка Влада с родственниками в 1978 году. О, эти сумрачные взгляды советских, никогда не улыбающихся женщин в жутких пальто и сапогах! Бабушка смотрит из-под берета особенно строго и крепко сжимает в руках сумку. Судя по всему, она так же крепко держала в руках судьбу дочери и внука и искренне полагала, что без нее они пойдут по миру. «Кому ты нужен в этом театре? Разве ты сможешь там заработать себе на жизнь?!»

Ф. Авдеев, А. Ревенко в спектакле «Митина любовь». Гоголь-центр. Фото Alex Yocu

Внук не забыл ничего. И совет «бойся женщин — они хотят только забеременеть и тянуть с тебя деньги», и отказ лечить больную собаку: «На какие шиши?» Герой в ярости швыряет помидоры в белую глухую стену. В сущности, он недалеко ушел от того щуплого мальчика в очках, что нарезал на коньках круги по тонкому льду — под зорким взглядом бабушки — в начале. Вот разве что сделал теперь пронзительный спектакль о потере, о чувстве вины перед теми, кого уже нет. «После твоей смерти на твои деньги я поставил два первых своих спектакля». И сам опроверг название, завершив постановку лиричнейшей сценой монолога бабушки о войне (это он тоже запомнил дословно) и чеховской репликой «Так хочется жить…».

«Озеро надежды замерзло». Сцена из спектакля. Новый Рижский театр. Фото Ansis Starks

Впечатленный успехом этой дилогии, Кирилл Серебренников предложил Наставшеву сделать новую работу на эту же тему на сцене Гоголь-центра. Спектакль «Спасти орхидею» рождался мучительно трудно. Елена Коренева — она играет мать — наотрез отказалась во время репетиций с ней знакомиться и заимствовать что-то из реальной жизни, как сделала это в свое время Гуна Зариня (та не просто присвоила себе походку и манеры оригинала, но даже играла в ее очках). Она явно привыкла к другому режиссерскому методу — Наставшев ведь как правило не хочет и, может быть, даже и не умеет объяснять КАК, он вводит актера в транс, в настроение, ему важнее всего атмосфера, поэтому в его спектаклях так много музыки. Положение спас Один Байрон — alter ego режиссера — со своим великолепным голосом и абсолютной музыкальностью. Здесь он стал настоящим героем, и даже прекрасному актеру Филиппу Авдееву в роли бабушки не удалось выйти на первый план. Коренева сыграла изящно, смешно, но, зная ее огромные драматические возможности как актрисы, приходится признать, что они были использованы далеко не полностью. Думаю, она это чувствовала и потому была недовольна во время репетиций.

«Озеро надежды замерзло». Сцена из спектакля. Новый Рижский театр. Фото Ansis Starks

Здесь самое время сказать о неудачах — у какого режиссера их нет? Эгоцентризм Наставшева-постановщика, его способность и желание говорить в первую очередь о себе иногда мешают. Идеально совпадая с Кузминым и Буниным, он трудно приноравливается, например, к Чехову. Его «Три сестры» на сцене Латвийского национального театра (за «Кровавую свадьбу» Лорки там же он, кстати, получил главную театральную награду Латвии) начинались проникновенным авторским исполнением утесовского «Затихает Москва, стали синими дали…». Но дальше этой лирической ноты дело не пошло, актеры, выученные совсем в другой исполнительской манере и привыкшие к жесткому режиссерскому каркасу спектакля, ее не подхватили и не развили. А вот в рижском Театре на улице Гертрудес, где никто не боится экспериментов и все готовы довериться режиссеру, с огромным успехом идут его провокационные эротические спектакли «Черная молофья» по книге Сергея Уханова и «Здесь начинается ночь» по Алену Гироди. Идут на латышском, кстати, и я с трудом представляю себе возможность подобных представлений в России перед русским зрителем. Хорошо все-таки, что Влад живет в Европе.

УДАРЬ, ФОРЕЛЬ, ПРОВОРНЕЙ!

Кузмин для Наставшева — это не «шабли во льду, поджаренная булка и вишен спелых сладостный агат», хотя он вместе с Одином Байроном (загляните в ютуб) и создает упоительный музыкальный мини-спектакль по знаменитой кузминской «Прогулке». Не просто «дух мелочей, прелестных и воздушных», хотя он и непревзойденный мастер подобных мелочей на сцене. В грандиозном проекте Кирилла Серебренникова «Звезда» спектакль Наставшева «Форель разбивает лед» дает не камерную, затейливо-манерную ноту, а поднимается до высот настоящего трагизма и осмысления главных и самых страшных проблем времени и бытия. И все через любовь, через поэзию, которая, как известно, состоит из мелочей и растет из сора.

«Медея». Сцена из спектакля. Рижский русский театр им. М. Чехова. Фото А. Алтенбергса

«Медея». Сцена из спектакля. Рижский русский театр им. М. Чехова. Фото А. Алтенбергса

Музыкально-вокальный диалог с Кузминым Наставшев ведет едва ли не всю жизнь, но здесь он показал себя и мастером визуальных решений. Режиссер придумал огромную, металлически-ледяную, с острыми колющими краями звезду, образующую помост сцены. Она наклонена к зрителям под таким опасным углом, что непонятно, как на ней вообще удерживаются артисты, да еще передвигаются, танцуют и поют. В пространстве Гоголь-центра — как и в «Митиной любви» — вновь возникает ощущение хрупкости и иллюзорности происходящего. Его усиливает появление двоих (это Ольга Гильдебрандт и Юрий Юркун)… на высоченных ходулях. Трудно найти лучший прием для обозначения чужеродности этой пары по отношению к выпавшей им эпохе, неудобства ситуации любви втроем и ненадежности существования в тех условиях, которые в конце концов и привели Юркуна к расстрелу. А сцена, когда Один Байрон (молодой Кузмин) и Георгий Кудренко (Юркун) не хуже цирковых артистов повисают на тросе? Здесь вся эфемерность человеческой жизни, спасти и пережить которую может только «царственное слово», в том числе и Михаила Кузмина. Так долетают до нас галлюцинации, обрывки снов о былой любви состарившегося поэта и сломанных судьбах его друга и «девочки, катящей серсо».

Нежной выразительностью и силой чувств спектакли Наставшева чем-то неуловимо напоминают лучшие постановки Романа Виктюка былых времен. «Служанки», например. Опять кабаре, опять шоу, только по-русски безнадежное и печальное. Он вообще довольно печальный персонаж, этот вечно сомневающийся во всем и всегда недовольный (в основном собой) режиссер и музыкант. Да и время наступило другое — время одиночек, чье бунтарство имеет скорее метафизический, нежели социальный характер. Они проживают свои, а не чужие истории.

О. Байрон в спектакле «Кузмин. Форель разбивает лед». Гоголь-центр. Фото И. Полярной

«Кузмин. Форель разбивает лед». Сцена из спектакля. Гоголь-центр. Фото И. Полярной

Магия его театра — тоже в хрупкости, ненадежности возводимой конструкции. Он работает с тонкими энергиями, не поддающимися расчету. Вызывать эти тонкие нервные вибрации у чужих людей бывает очень трудно и больно — отсюда его пение, концерты. Тут-то уж он не сфальшивит. Наоборот — придаст затертым понятиям новые краски и неожиданный смысл. Как это произошло, например, с песней «С чего начинается родина» в его исполнении. Но оказалось, что такая вот запредельная искренность и нежелание прятаться за приемы находит отклик у всех — бумеров, миллениалов и даже центениалов, нынешнего поколения Z, выражаясь современным языком. Об этом как раз писал Кузмин: «И потом я верю, что лед разбить возможно для форели, когда она упорна. Вот и все».

Апрель 2020 г.

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.