О XIII Международном фестивале театров кукол «Петрушка Великий» в Екатеринбурге

Я вышла в темноту улицы из теплого, светлого, многолюдного театра — многолюдного в смысле множества выразительных, осмысленных человеческих лиц, — шла, по памяти пинала желтые, но в темноте непонятного цвета листья и думала, как удержать и собрать в текст то, что уже начинает ускользать. Память такая вещь, которая точно работает на короткие дистанции, а на длинных имеет свойство самовольно изменять все, с чем имеет дело. Пять дней фестиваля. Одиннадцать увиденных спектаклей (из пятнадцати, бывших в программе), из них ни одного провального, несколько отличных и два близких к шедевру — неплохое процентное соотношение, как мне кажется. И я подумала: да и ладно, буду писать о тех впечатлениях, которые остались со мной. А за обобщения пусть отвечает жюри.

Призы фестиваля.
Фото — архив театра.

Лев Закс, доктор философских наук, профессор, ректор Гуманитарного университета, член жюри фестиваля: «„Петрушка Великий“ — и фестиваль театров кукол, и их конкурс. Не люблю я конкурсы в сфере искусства. Быть в жюри поэтому мне нелегко: душа разрывается между праздником и щедростью фестиваля — и вынужденными ригористическими кандалами (подчас даже гарротой) конкурса. Будь моя воля, я бы оставил только праздник — только общение с чудом многоликого искусства кукольного театра. Два аспекта в этом древнем и современном чуде чудесны: впечатляющая множественность видов и форм/способов существования „кукольности“, давно и далеко вышедшая за пределы буквального феномена „куклы“, — и парадоксальный альянс-симбиоз куклы и живого человека-актера. Их отношения почти так же разнообразны, многолики, как и сам феномен куклы. XIII „Петрушка Великий“ — парад обоих этих чудес. Куклы традиционные: перчаточные, планшетные и тростевые, объемные и рисованные, причем рисованные на чём и чем угодно: краской, карандашом, изображенные на песке и вырезанные из бумаги, куклы-тени и куклы-маски, жизнеподобные и условные, вплоть до гротесково трансформированного „человеческого“ и очеловеченных вещей. Сколько в них, столь разных, фантазии и оглядки на опыт, совершенно детской наивности — и зрелой глубокой мудрости, душевной тонкости — и, если надо, острой, пронзающей критичности! И во всех — дерзкий, веселый, жизнелюбивый дух игры, готовность к метаморфозам и волшебная способность мгновенно создавать из себя и вокруг себя — но всегда для нас — собственную дышащую и чувствующую реальность. А источник всех этих волнующих „телесных“ и духовно-душевных движений и метаморфоз — внутренняя свобода творцов и мистически наделенных ею кукол».

Сцена из спектакля «Золотой жук».
Фото — архив театра.

Фестиваль открывал спектакль «Золотой жук» по Эдгару По Вологодского областного театра кукол «Теремок» — и правильно, что именно он открывал. Художник и режиссер Амир Ерманов, ставший лауреатом фестиваля в номинации «Лучший художник», выстроил на сцене очень зрелищный и очень подробный мир — праздник для глаза. Дом ученого обозначается раздвижной деревянной стеной, на которой висят фотографии и тут же что-то расставлено на полочках, — вот вам предметное описание характера владельца дома. Лес, куда герои отправляются в поисках сокровищ, — не просто лес, а целые тропические джунгли, в которых приходится прорубать дорогу. Джунгли из пластика, и зелень их ядовита, но эта их очевидная искусственность входит в условия игры: мир не должен быть пугающе настоящим, это лишь воображаемые, опосредованные взглядом художника приключения. Мистическая одержимость персонажей золотым жуком преподносится в форме гротеска: на головы артистов, играющих Рассказчика и ученого Леграна, надеты несоразмерно большие телу маски, вынуждающие их увеличивать амплитуду любого движения, а Черному слуге, напротив, выдано огромное тело — он двухъярусный — один артист всю дорогу носит на плечах другого. В финале маски сброшены — но вовсе не человеческие лица оказываются под ними. Ученый предстает в виде жука. Но и под маской Рассказчика оказывается череп. Вот теперь, в финале, становится по-настоящему жутковато — не от увиденной глазами картинки, а оттого, что в каждом из нас может обнаружиться двойное дно. И только когда артисты выходят на поклон, мы видим их лица, которые как будто возвращают нас из воображаемого мира в реальный.

Сцена из спектакля «Песочница».
Фото — архив театра.

В афише фестиваля тонкая красная линия разделила программу на «спектакли для детей» и «спектакли для взрослых». Хотя непонятно, как тут одни отделить от других, или наоборот, — понятно же, что это деление условно. Спектакль «Песочница» петербургского театра Karlsson Haus, получивший приз за лучшую режиссуру (режиссер Евгений Корняг), — по всем признакам детский спектакль — оказался для меня, взрослой тети-переростка, одним из самых любопытных. Здесь вовсю работает та самая чистая театральность, когда твое воображение имеет тысячу и один повод дофантазировать свою историю. Так дети копаются в песочнице с ведерком и лопаткой и открывают миры. В спектакле есть песочница, море, ледяной остров: на самом деле все — одна большая песочница. Есть ведерки и лопатки, забытые кем-то в песке. Есть части кукол — головы, ручки, ножки, — тоже потерянные и забытые? Хотя, признаюсь, я не поняла, почему ведерки-лопатки возникают из песка, а ручки-ножки-огуречик откуда-то извне, из темноты. Начинается все как популярная детская развивающая игра в археологию. И вот из этого появляется первый человечек. Первая проба — ножек больше, чем нужно, и вместо рук тоже ножки: да это же многоножка — пусть таковой и остается. Или вот еще: девочка, выбирающая разного цвета и размера ведерки-наряды. Допримерялась — рассыпалась. Или летчик — космонавт — внеземное существо. Мы сами придумываем историю цивилизации от ее возникновения из песка до превращения людей в мутантов — или в совершенных многоруких существ, это уж кто как увидит. В спектакле почти нет слов, но есть драматургия: из ничего — к строительству мира и его превращению в антимир.

Сцена из спектакля «Дон Гуан».
Фото — архив театра.

«Лучшую актерскую работу» получил Илья Алешин за работу в спектакле «Дон Гуан» (театральный проект «Запалки», Москва). «Вы похожи на великого артиста Олега Ягодина, а это большая ответственность», — пошутил на обсуждении Лев Закс. Хотя, мне кажется, он не совсем пошутил. Но приз за лучшую актерскую работу Алешин получил вовсе не за сходство с Ягодиным. «Дон Гуан» — это поразительная сцепка архаики и авангарда. Спектакль сделан как петрушечное представление (хотя я бы вспомнила тут европейскую традицию постановок мифов о Дон Жуане или Фаусте в эстетике гран-гиньоля). «Сегодня» выглядывает из спектакля, как кукла выглядывает за зеркало сцены, что в традиционном петрушечном представлении невозможно. Фривольная, грубоватая, низовая комедия требует знания истории театра и оказывается умным культурным спектаклем, еще и невероятно изобретательным, и вызывающим смех — такой, который, снимая запреты, освобождает. Голая рука артиста с надетой на палец головой перчаточной куклы становится знаком обнаженного тела, а меч в руках Дон Гуана — фаллическим символом. Наивное искусство требует сегодня сложных подходов и сложного восприятия. Если оно не всегда открывает новые смыслы, то уж точно актуализирует старые.

Владимир Спешков, театральный критик, член жюри фестиваля: «„Театр кукол: Новые смыслы“ — так сформулирована тема „Петрушки Великого“ номер тринадцать. Подобная заявка предполагает прежде всего открытия в области формы, ведь именно из них в театре кукол, как правило, рождаются новые смыслы. Подобных открытий не было. Даже Ивон Тамака, прекрасная чревовещательница из Замбии, демонстрировала ремесло, которым театр кукол занимается веками. Признанные мастера, режиссеры Игорь Казаков, Руслан Кудашов, Евгений Корняг, художники Андрей Ефимов, Амир Ерманов, актеры Николай Стешиц из Могилева, екатеринбуржцы Николай Бабушкин и Максим Удинцев, Алексей Беляев из Красноярска, Анастасия Овсянникова из Санкт-Петербурга, были предсказуемо хороши. Тему, глубоко и страстно явленную получившим Гран-при могилевским спектаклем „Синяя-синяя“, — изгнание и тоска по Родине — тоже не назовешь открытием. Новыми оказались не смыслы, а имена юных создателей спектакля „Дон Гуан“. Участники этого действа во вполне традиционной и вечной технике петрушечного представления демонстрировали отличную школу (их педагоги Анна Иванова-Брашинская и Майя Краснопольская), азарт, юмор и обаяние. Запомним эти новые имена российского театра кукол: актер и художник Илья Алёшин (награда фестиваля за лучшую актерскую работу), режиссеры Анастасия Шаламова, Кристиан Тихонов. И будем ждать от них новых смыслов».

Сцена из спектакля «Зойкина квартира».
Фото — архив театра.

Замечательную булгаковскую «Зойкину квартиру» Екатеринбургского театра кукол в постановке Игоря Казакова я уже видела раньше. В «ПТЖ» о нем писала Лидия Фрицлер в статье «Парижа не будет». Спектакль получил в прошлом году «Золотую Маску», так что было бы неловко увешивать его наградами и одаривать почестями на домашнем фестивале. Жюри вышло из положения, присудив Кириллу Лихину и Ларисе Паутовой победу в номинации «Лучшая музыка».

А вот другой спектакль Екатеринбургского театра кукол — «Повесть о собаке» режиссера Николая Бабушкина по мотивам рассказов Бориса Рябинина — я впервые увидела на фестивале. Повесть о нежной дружбе мальчика и собаки с первых блокадных дней в Ленинграде буквально сразу заставляет глаза увлажниться, а нос покраснеть. Не в последнюю очередь благодаря прекрасным куклам Андрея Ефимова. Так что даже жаль, что часть текста артисты произносят не от лица куклы, а от себя — человека. Этому спектаклю достался приз детского жюри.

Гуандунский театр кукол из Китая показал «Линнаньское кукольное искусство» — попурри из спектаклей, в котором артисты продемонстрировали виртуозное мастерство, когда кукла буквально становится продолжением человеческого тела.

Сцена из спектакля «Повесть о собаке».
Фото — архив театра.

А в последний день фестиваля, когда уже накопилась усталость, диктующая «ну все, пора», случилось событие — спектакль «Синяя-синяя» (режиссер Игорь Казаков, художник Татьяна Нерсисян) Могилевского театра кукол, получивший Гран-при. Герою (Николай Стешиц), умирающему от жажды в пустыне Сахара в 1880 году, видится его прекрасная и недостижимая синяя-синяя родина-мечта. Образы прошлого возникают и исчезают: яблоня, луг, хаты здесь прямо в ящиках, только руку протяни — галлюцинация и реальность смешиваются, песок наступает, и шелест его похож на шелест истлевающей и рвущейся ткани времени и ткущейся — судьбы. Не всякая жизнь превращается в судьбу, а здесь превращение происходит на наших глазах.

Лев Закс: «И напоследок о чуде любовного союза кукол с людьми. Иногда артисты прячутся, отдавая внимание зрителей и „славу“ куклам — как в трогательно-нежной „Повести о собаке“, или в виртуозном по созданной „кукольной жизни“ „Дон Гуане“, или в блистательно-головокружительно-метаморфозной „Песочнице“. Иногда образуют неразрывные партнерские пары, чуткие к своей противоположности дуэты — как в горько-щемящем „Моем добром папе“, или в воспитательно-публицистическом шоу „Умеешь ли ты свистеть, Йоханна?“, или в кабаретно-гротескной „Зойкиной квартире“. Иногда артисты могут даже слиться с куклой, стать ею, создав из самих себя своего рода сценический кентавр „кукло-человека“ или „человеко-куклы“, — как в стильном мистическом и одновременно эстетски-ироническом „Золотом жуке“. А иногда куклы берут на себя роль важных бескорыстных помощников, тончайших друзей-„аккомпаниаторов“, играющих главную роль драматических актеров, — как в трудной по духовной задаче (благодаря первоисточнику) „Кроткой“, или в поэтичнейшей нежной „Птице курице“, или в ставшем победителем фестиваля могилевском „Синяя-синяя“ с грандиозным Николаем Стешицем, виртуозно-незаметно приводящим в действие всю сложнейшую „машину“ спектакля и в ней гениально играющим свою „Судьбу человека“. Петрушка — Великий, и воистину великий его Театр!»

Сцена из спектакля «Синяя-синяя».
Фото — архив театра.

Еще в самом начале фестиваля у меня зародилось сначала смутное ощущение, которое все никак не давалось, а потом, после «Синей-синей», оформилось в мысль, — я вдруг поняла, чего мне не хватало в последнее время в театре: острого, осмысленного и чувственно-страстного высказывания о человеке. Это случается — как в недавней премьере Коляда-Театра «Витя-мурзилка», которую можно прочитать как объяснение в любви к учителю и сиротство, а можно — как размышление о человеческой природе и открывающихся в ней безднах. Но это случается редко. А здесь, на кукольном именно фестивале, все — о бездонной человеческой природе. Это не просто констатация факта «так уж устроена жизнь», не просто созерцание внутренних и внешних пейзажей, а философское осмысление категорий добра и зла, жизни и смерти, поверка — как поверка счетчиков в жилом обитаемом доме — старых и новых смыслов.

P. S. «Петрушка Великий» — это всегда атмосфера игры и радости. Между прочим, большой труд директора театра Петра Стражникова, цехов и артистов. А еще на этом фестивале каждый спектакль предваряет интермедия, придуманная Семеном Вяткиным и Марией Зыряновой и срежиссированная Евгением Сивко. Я знаю, что на фестивале труд многих людей остается в тени. Но без них никакого фестиваля бы не было.