«Дон Жуан Суперстар». С. Саксеев.
Театр МТЮЗ.
Режиссер Петр Шерешевский, художник Надежда Лопардина.

Вероятно, на этот раз уже не стоит сопоставлять сочинение Семена Саксеева с классическим оригиналом, который его на это вдохновил. Наверное, не надо уже называть этот спектакль Петра Шерешевского очередным опытом актуализации классики. Хотя… Саксеев-Шерешевский все равно отталкивается от пьесы про Дон Жуана, притом конкретно от пьесы Мольера, сохраняя в общих чертах и сюжетную канву, и ряд персонажей, например, брошенную жену Эльвиру, влюбленную в героя Матюрину, старорежимного отца (который у Мольера дон Луис)…

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Однако автор создает совершенно новую пьесу: с большим количеством ответвлений от основной сюжетной линии, с другими персонажами, с весомой долей вербатима, так как почти каждый из героев проговаривает свои застарелые психологические травмы. А собственно мольеровские отрывки (их мало, всего несколько ключевых эпизодов оригинальной пьесы) превращает в рок-оперу. То есть спектакль, длящийся четыре с лишним часа, содержит два эстетических уровня: скажем так, новую драму и мюзикл. В нем три акта — и каждый после весьма продолжительной и практически бессобытийно-бездейственной жизни современного Дон Жуана в сегодняшних интерьерах и обстоятельствах отбивается короткой, откровенно масочной оперной сценой на музыку Ванечки (Оркестр приватного танца), визуально копирующей спектакли Боба Уилсона.

Так все же задаваться ли вопросом: каким мог бы быть сегодняшний архетипический герой, пересаженный не только в нынешнее время, но и на российскую почву? Или уже бросить это утомительное занятие и просто принять сочинение Саксеева-Шерешевского за новую, оригинальную пьесу про нашу жизнь, лишь оттолкнувшуюся от мифа о Дон Жуане?

Тут каждый выбирает по собственному усмотрению. Мне лично все же не дает покоя не только мольеровский оригинал, но и пьесы Чехова, где действуют (а точнее бездействуют) очень привлекательные для женщин мужчины в расцвете лет, которые влюбляют в себя одну за другой, но обманывают ожидания и той, и этой, и пятой, десятой. Потому что внутри у них пустота, потому что они испытывают жесточайший кризис среднего возраста. Петр Шерешевский своими «постчеховскими» спектаклями уже столько раз препарировал этот кризис в его современном изводе, что не принять сей факт во внимание невозможно. Более того, на мой взгляд, чеховское в транскрипции Саксеева-Шерешевского явно продолжается в его истории про Дон Жуана.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Заглавный герой, по-нашему именуемый Иваном, хороший, в общем, человек. Он успешно ведет бизнес, он богат, он содержит и своих престарелых родителей, и незамужнюю сестру Леру (тут, возможно, аукается какая-нибудь Лаура из пушкинской версии). Ему скоро стукнет сорок лет, юбилей, который у нас в отечестве из каких-то суеверий не принято отмечать. Но Иван не боится, и это, пожалуй, тот самый, только опущенный «до плинтуса» донжуанский вызов судьбе, заменяющий здесь приглашение на ужин надгробной статуи убитого им сеньора. Для юбилейных мероприятий он зовет театральных людей поставить спектакль с ним в главной роли, и они выбирают сюжет про соблазнителя всех времен и народов. Жанр тоже выбирают — рок-опера. Тут бы, как в «Мышеловке» из «Гамлета», где датский принц выходил из состояния мрачной депрессии, увлекался театром и оживал, дать «дону» Ивану тоже оживиться на репетициях, вынырнуть из сплина. Однако репетиций намеренно нет. Есть готовые сцены из арсенала музыкального театра, в которых заглавный герой не имеет человеческого объема, почти карикатурен, но зато исключительно уверен в себе. А по-настоящему наш герой оживает лишь в сцене с юной официанткой (некий аналог простолюдинки Шарлотты из мольеровской пьесы), когда они вдвоем самозабвенно кричат в раскрытое окно слово «ж… а». И это такое детское счастье, такая незамутненная радость мелкого хулиганства!

Герой инфантилен к своим сорока годам. Он не хочет нести ответственности, он меняет женщин от внутренней пустоты и растерянности, либидо его, похоже, давно уже дремлет. Он неглуп, не ханжа и даже не эгоцентрик. Он, вслед за своим классическим прототипом, даже Бога поминает. Но без богоборческой страсти, поверхностно, в знакомом бытовом режиме (дескать, ну, есть нечто такое, непостижимое)… В общем, тут ни с чем и не поспоришь. Если все же разбираться с вопросом, каков сегодняшний российский Дон Жуан, то он такой и есть. Скучная у него, прямо скажем, получается история.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Долго, иногда начинает казаться, что бесконечно, тянутся сцены, в которых герой ведет свои диалоги — и с женщинами, и с мужчинами. Сюжетные ходы: разрыв с женой Элей-Эльвирой; встречи с читающим нравоучения отцом, вынужденное общение с рядом женщин, которые на него претендуют; диалог с братом жены (помнится, у Эльвиры было аж два брата, защищавших ее поруганную честь), эдаким нарциссом, ведущим заумные речи о нравах и психологии обезьян… Ничто здесь не становится острым событием, не приводит к серьезному конфликту. Все смазано, уходит в трясину разговоров за бокалами вина и пива, утопает в интерьерах отеля хай-тек или старообразной, гиперреалистически точной квартирки родителей (художник Надежда Лопардина).

Была десятка два лет назад у отлично начинавшего тогда режиссера Виктора Шамирова пьеса, которая называлась «Ничего особенного». Шамиров сам ее ставил в «Школе современной пьесы», и получился спектакль в своем роде революционный. Это был беспощадный срез жизни молодого поколения, где все сбивались в стайки, куда-то ехали, что-то пили, кого-то целовали, с кем-то спали — и ничего особенного не случалось, ничто ни во что не выливалось, все просыпалось сквозь пальцы. Долгая и нарочито скучная сценическая реальность отражала скуку и рутину реального бытия.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Исследованием такой реальности, которая с десятилетиями, благодаря множеству самых различных общественных процессов, еще усугубилась, и занят сегодня весьма почитаемый мною режиссер Петр Шерешевский вкупе со своим литературным двойником Семеном Саксеевым. То, как он умеет сгенерировать на сцене сам процесс рутинной жизни, в которой трагедия и мука погребены под спудом быта, болтовни, бесчисленных необязательных контактов и «связей, дружб ненужных», не умеет практически больше никто. То, как работают его актеры, чьи лица спроецированы на экран крупными планами, как они живут-жуют эту невнятную жизнь (в МТЮЗЕ — «Мария Стюарт», «Медовый месяц в кукольном доме», «Дядя»; в МХТ — «„Маскарад“ с закрытыми глазами», etc…) уже стало неоспоримой художественной ценностью. То, как режиссер-драматург из раза в раз экстраполирует классические сюжеты на сегодняшний социум, сохраняя старую проблематику, но и вылущивая новую, все еще интересно. Но каждый раз тревожишься: не устал ли прием? Кажется, на этот раз он все же утомился.

Ивана (Жуана) в новом спектакле замечательно играет Илья Смирнов: его герой мягкий, обаятельный, но не яркий, усталый и закрытый, респектабельный и неприкаянный одновременно. Чудесную пару составляют Елена Левченко и Сергей Погосян, родители Ивана. Мать пребывает в блаженной деменции, зато отец завышенно энергичен, ибо и несет свой тяжкий супружеский крест, и упрямо исповедует все старое — потому, что в этой ушедшей натуре он когда-то был счастливым мужем и отцом. Родители здесь добавляют длинному зрелищу необходимую долю и комической разрядки, и сентимента. Хороши женщины: сестра (София Сливина), супруга Эля (Алла Онофер), официантка (Алина Михеева). Тут такой спектр современных женских психологических кондиций, и все за что-то хватаются: Лера — за беспечное детство, Эля — за супружескую власть, барменша — за обаяние юности. Очень узнаваема еще одна пара, «театральные деятели»: режиссер Ваня (Сергей Волков) и творческий многостаночник Ванечка (Сергей Кузнецов) с их амбициями, а одновременно готовностью на любой трэш.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Но так лениво течет подробная, узнаваемая в мельчайших подробностях жизнь, что неуклонно скатывается она в скучную театральную историю. Помнится, в «Ване» (на основе чеховской пьесы) она тоже текла, но к финалу озверевший Дядя Ваня совершал-таки огнестрел и не промахивался, попадал в Серебрякова. В «Кукольном доме» была героиня, существовавшая реально на грани нервного срыва. В «Маскараде» лермонтовед Арбенин исступленно пытал своих студентов насчет современных понятий мужской чести. То есть, со всеми понижениями градуса и ироническими перверсиями переписанные на новый лад старые сюжеты все же выходили на драматическую коду.

А вот «Дон Жуану» этого шанса не предоставлено. Когда дело близится к якобы опасному финалу, т. е. к юбилейному торжеству, которого обычно из суеверия избегают, оказывается, что брошенная жена Эля ждет ребенка. Этот-то ребенок, гигантский, спускающийся с колосников пупс, и становится зловещей статуей Командора — вот такое возмездие получает современный любимец женщин, не готовый к отцовству. Вообще-то остроумно придумана эта «каменная десница» младенца, эта «преисподняя» для мужчины, находящегося в кризисе среднего возраста. Вот только неясно, затащит ли его плачущий по ночам отпрыск в ад памперсов и молочных бутылок, или он вновь ускользнет от ответственности. Этот удачный момент тоже уходит в зыбучий песок.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Зато заказанный героем спектакль состоится. Картонный и плоский, визуально заимствованный, сыгранный крикливо и грубо даже для простодушного жанра мюзикла. Одним словом, «Дон Жуан Суперстар», но не «Jesus Christ Superstar», а пониже и пожиже. Имеется в виду, конечно, не работа МТЮЗа, а та поделка, которую сварганили в спектакле три Ивана. Ну и под занавес — корпоратив с голимой попсой, шариками и танцующим белым медведем. Так Иван и задумывал отметить дату, на подходе к которой, по его собственным ощущениям, «очутился в сумрачном лесу». Ну, в общем, вероятно, это тоже своего рода трагическое событие, тоже возмездие. Только уж очень скучное.