Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

15 июня 2022

НАДЯ И БЕСЫ

«Post Scriptum».
Новый Рижский театр.
Режиссер Алвис Херманис.

В Новом Рижском театре состоялась премьера спектакля Post Scriptum — эту историю создали и воплотили на сцене Алвис Херманис и Чулпан Хаматова.

Сцена из спектакля.
Фото — Jānis Deinats.

…В зеркале сцены вырезан прямоугольник: в нем комната, худенькая седая женщина сидит перед старым телевизором. Если смотреть из зала, получается такой телевизор в телевизоре. А на экране транслируется ставший сегодня популярным в сети выпуск передачи «В нашу гавань заходили корабли», где работница цирка исполняет свою версию песни «Голубой вагон»: «Медленно ракета уплывает вдаль, встречи с нею ты уже не жди, и хотя Америки немного жаль, у Китая это впереди». Смеющееся лицо еще молодой Хакамады. Треку «Ядерный фугас» все весело аплодируют. 2010-ый год — двенадцать лет тому назад! Сразу настраиваешься на публицистику — но нет, режиссер Алвис Херманис резко меняет тональность и бросает актрису в такие бездны и глубины, из которых, кажется, ей не выплыть.

В этом спектакле все на грани возможного, все состоит из противоречий и сочетания несочетаемого. Как соединить знаменитую главу «У Тихона» из «Бесов» Достоевского, запрещенную царской и советской цензурой, и тексты Анны Политковской о Норд-Осте? Как Чулпан Хаматовой сыграть сразу три роли — две мужских, Николая Ставрогина и Тихона, и одну женскую — учительницу Надю, потерявшую во время теракта на Дубровке мужа и сына? Она не просто справляется: становится очевидно, что вот именно сейчас — в период страдания и отчаяния — ей жизненно необходимо это сыграть. Для себя, для зрителей — и понимающих, и откровенно неготовых спуститься в ту бездну, где сама она пребывает уже три с лишним месяца. Но молчать нельзя.

Сцена из спектакля.
Фото — Jānis Deinats.

«А можно ли веровать в беса, не веруя совсем в Бога? — спрашивает Ставрогин у Тихона. — О, очень можно, сплошь и рядом, — отвечает тот». Больная русская душа, из века в век одержимая бесовским искушением, — любимая тема Достоевского. Он как никто понимал пушкинское «сбились мы, что делать нам? В поле бес нас водит, видно, да кружит по сторонам». Страдал, пытался оправдать, не находил оправдания — в итоге слезинка ребенка, которая дороже целого мироздания, и грозящие кулачки загубленной девочки Матреши стали частью мировоззрения и культурного обихода мыслящего русского человека. Сегодня со страниц книги они перекочевали в реальную повседневную жизнь — произошло то, чего на памяти уже нескольких поколений не было и, мы надеялись, никогда не будет. Напрасно.

Чулпан Хаматову меньше всего интересуют философские эмпиреи — она делает трагедию Матреши зримой и осязаемой. Сцена изнасилования — вместо девочки подушка, с которой Ставрогин яростно срывает наволочку, — по бесстрашию актрисы и режиссера не имеет себе равных. Крошечную фигурку с перекошенным от боли лицом, поднимающую вверх сжатые кулачки, не забудешь уже никогда. Ставрогина играли по-разному — здесь его никто не собирается не то что понять, но даже пожалеть — не то время, нельзя жалеть человека, для которого жизнь ребенка подобна раздавленному героем красному паучку. Для которого нет разницы между добром и злом, причем он еще и изощряется, пытаясь убедить окружающих, что зло имеет свои причины и потому может быть хотя бы отчасти оправдано. Неслучайно Тихон в финале отгораживается от Ставрогина ладонями и «болезненная судорога, как бы от величайшего испуга», проходит по его лицу. Актриса прилипает в этот момент к стене комнаты, будто хочет раствориться в ней, испариться, исчезнуть из страшного мира.

Сцена из спектакля.
Фото — Jānis Deinats.

Если говорить о лицедействе, то как именно она создает — пластикой, интонациями — два совершенно разных образа, упоенного собой статного красавца Ставрогина и маленького, принимающего мир таким, как он есть, мудрого архиерея Тихона — понять почти невозможно.

А разговор о бесах продолжают на экране популярные телевизионные персонажи. И происходит неожиданное: абстрактные, казалось бы, рассуждения в злободневности и жгучем интересе, который они вызывают, не уступают телеграм-каналам. Мысли о том, что в сознании своем каждый человек вынужден ежеминутно бороться с сатаной. О том, что есть люди, которые испытывают упоение от своей низости. И главное — как русский человек бежит покаяния, как готов он совершать все более и более тяжкие преступления, только бы не каяться, не виниться, не признавать свою неправоту.

Вся история Анны Политковской — это страшный грех государства и неспособность его признать свою вину. Причем речь не только о ее убийстве, но и о том, что было предметом ее журналистских расследований и личной болью. В частности, история с заложниками Норд-Оста, отравленными газом. В этом году осенью исполнится уже двадцать лет со дня той трагедии.

Но спектакль Херманиса и Хаматовой — прежде всего о жертвах. Учительница литературы Надя, в цветастом халатике или ночнушке, не разберешь, сидит на кровати и рассказывает свою историю. Как долго шла к тому, чтобы начать наконец жить с любимым человеком, как решили они отпраздновать новоселье походом на мюзикл и как ей сказал этот человек, когда уже они стали заложниками, что спасать их никто не будет. Как узнала в больнице, что погибли и муж и сын. «Оба?» — когда это произносит Чулпан, у зрителей в зале падает сердце. Я огляделась — многие плакали. Здесь важно, что семья Нади — это тоже жертвы, а значит, жертвы не имеют национальности. Они просто люди. Спасибо за это, Алвис.

Сцена из спектакля.
Фото — Jānis Deinats.

Особенность искусства Херманиса — начиная с далекой «Сони», когда-то потрясшей Москву, — в том, что он и через замочную скважину умеет разглядеть трагедию вселенского масштаба. Как и происходит в бедной Надиной комнатке с советским обиходом. Ну как играть здесь Достоевского? Оказывается, можно, и потертый ковер тогда на глазах превращается в карту боевых действий. А над пресловутым телевизором висят иконы, раздвигая пространство греха и падения. Никаких «петербургских сновидений» — страшная обыденность, не изменившаяся и за полтора века. Никаких подсолнухов («Рассказы Шукшина») — комочек живой плоти, прячущийся под одеялом и умирающий от невозможности жить дальше после пережитого кошмара. И газ, который медленно заполняет это небольшое пространство вместе с живущим здесь человеком. «Катится, катится ядерный фугас»… Появляется надпись — театр просит не аплодировать и не ждать выхода артистки на поклоны. Зал встает не сразу — многие еще долго сидят в креслах. Оглушительная тишина.

И каждый решает для себя сам — к чему относится этот post scriptum? К русской истории в целом или к ее финальной главе, за которой неизбежно должно начаться что-то принципиально новое, некое духовное перерождение, потому что дальше подобное продолжаться просто не может.

В указателе спектаклей:

• 

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии 4 комментария

  1. Александр Миндлин

    Спасибо! Прекрасный текст.

  2. Елена Вольгуст

    Прекрасный текст!

  3. Сергей

    Когда человек против войны, то он требует её прекращения от всех сторон конфликта.
    Другие варианты это не против войны.

  4. Nina Zaslavsky

    Звучит гениально! Очень хочется посмотреть. Надеемся, что Чулпан доедет Америки.

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога