«Шерлок Холмс и все-все-все».
Пространство «Внутри» (Москва).
Режиссер и художник Антон Федоров.

— О, мисс Марпл, это безумно интересно, когда постоянно кого-нибудь убивают, — воскликнула Делла, прижав руки к груди.
— Да, милочка, — проскрипела старушка, — если только убивают не вас.

Роман-пародия Джека Кента (он же Сергей Ульев) «Шерлок Холмс и все-все-все», 1994

Сцена из спектакля.
Фото — Ира Полярная.

Вот (What?) они появляются — Ватсон, вернувшийся из Афгана, Холмс, который бьет палкой труп, чтобы проверить, как скоро перестают появляться синяки, и Хадсон, бьющая в барабан — бум-бум, тра-тра-ля-ля-ля. Ватсон, это Хадсон! Хадсон, это Ватсон! Хадсон-Ватсон, Холмс — я выиграл! Ну конечно, кто же еще может выиграть. Каскад каламбуров и цитат из масскультового мешка без дна — «Спасибо, Хадсон, вы само совершенство! О, какое блаженство! Ветер скоро переменится. Ой! Что случилось? Я укололся!» — постепенно нарастая, превращает словесное пространство спектакля Антона Федорова «Шерлок Холмс и все-все-все» в черную дыру абсурда, откуда изредка доносится «Убийств больше не будет!». Будут, будут, конца им не будет. Двигайтесь, Холмс, двигайтесь!

На сцене великолепная актерская банда, где лидируют Сергей Шайдаков (Ватсон) и Семен Штейнберг (Холмс), полтора часа фонтанируя актерскими трюками с такой степенью внутренней актерской свободы, что даже живая трехногая собачка, бегающая по сцене, не перетаскивает на себя зрительского внимания. Темп, темперамент, температура выше нормальной, триумф театральной игры, наша комедия масок: Винни-Пух — наш, и Холмс — наш, и Скотланд- …хм, морг — тоже наш, и наша Бейкер-стрит, по которой время от времени с воем пробегает, ну конечно, вы угадали, не сомневайтесь, наша собака Бас…

Сцена из спектакля.
Фото — Ира Полярная.

Сыщик, овладевший дедукцией и потому умеющий с помощью рационального экспресс-анализа делать выводы из нескольких очевидных, но незаметных ленивому обывателю признаков, стал для современников символом интеллекта, торжествующего над природным хаосом преступлений и насилия. Исторический Холмс победил с помощью логики. Но это было давно. Логика умерла, на нее более не рассчитывают. «От метода дедукции остались ошметки» — честно информирует аннотация к спектаклю. В спектакле Федорова Холмс вообще не размышляет. Он просто повторяет клише, паттерны, воспроизводит телодвижения, вводит себя в транс. Вам не терпится узнать, как я распутал это дело? Не волнуйтесь, убийств больше не будет. Это все, что вам следует знать. Никаких разъяснений, одни повторения, ночь, улица, фонарь, Бейкер-стрит, гепард и павиан танцуют твист. Эффект комического очень часто строится на узнавании знакомого в неожиданном ракурсе. Человека радует сходство с тем, что он и так знает. К концу финала, когда количество раскрытых дел начинает мелькать, как лошадки в карусели, каждую секунду раздается звонок в дверь, появляется очередная та же самая потерпевшая и трагическим голосом докладывает: «Ярмарка… (пауза)… тщеславия», «Над пропастью… (пауза)… во ржи»… И зал рефлекторно смеется.

Сцена из спектакля.
Фото — Ира Полярная.

Узнаваемость — наше все. Но вглядимся в декорации. На сцене справа камин и два кресла с надписями на спинках — «Ватсон» и «Холмс». Слева — барная стойка и ударная установка. В центре — окно с анимацией (постоянный прием для театра «Место» обеспечивает художник-аниматор Надя Гольдман). Стены павильона имитируют то ли картины Анри Руссо, то ли старинные гобелены; что-то, впрочем, охотничье в них, безусловно, есть. Как и в интонациях Ватсона и инспектора Лестрейда, которые иногда срываются то ли на лай, то ли на рев («Не реви!» — командует Холмс), то ли на рык, и кружат вокруг палки Холмса, и шумно дышат, обнюхивая. А уж как рычат в схватке Холмс и Мориарти! Животное начало замещает человеческий разум. Убийства банальны, как и расследования, автоматизм становится главной силой, источником энергии, кружится карусель преступлений, но трупы — такая же имитация, как и все остальное. Александр Горелов, который играет всех убийц, включая Мориарти, играет не настоящее зло, а его сниженную, игровую, театральную версию, пародию, очень смешно имитируя британский акцент. От его угроз Холмс и Ватсон вынуждены бежать из Англии, оседлав двухместный велосипед (да-да, хоть на чем, лишь бы уехать). Но все это понарошку: пиф-паф, ой-ой-ой, оказался он живой.

Игрушечная охота и краснолицый убийца, умирающий до того, как его арестуют, это такая театральная иллюзия. Безоружные Холмс и Ватсон, у одного из которых сломалась логика, а у другого пистолет не стреляет, более не годятся для схватки — только для финальных танцев. Битва за битвой развлекают нас.

Сцена из спектакля.
Фото — Ира Полярная.

Так получилось, что буквально на следующий день после премьеры нового спектакля Федорова, я посмотрела старый фильм волшебного стилизатора Уэса Андерсона «Водная жизнь», где в одной из сцен весело бегала трехногая собачка, которую герои, бодро отбивающиеся от многочисленных врагов с помощью всех видов огнестрельного оружия и динамита, пытаются взять с собой, но, в конце концов, вынуждены предоставить собственной судьбе. И вдруг сюжет этого фильма, с безумным, одержимым и вечно попадающим в неприятности всякого рода капитаном во главе преданных, хотя и не верных, товарищей, совместился у меня с историей Холмса, возглавляющего свою маленькую группу в подобном алогичном пространстве приключенческого трипа. Даже рисунок на стенах в декорациях спектакля показался мне схожим с лианами тропического острова из кино. Совпадение странное, но и вполне объяснимое: мы окружены цитатами, образами и прочими орнаментами лоскутного покрывала глобальной культуры. Когда-то придумали для этого слово постмодернизм, что, впрочем, вот уже пятьдесят с лишним лет ничего не объясняет. Поколение, начавшее сочинять в 90-е годы, не видело другого мира: не захламленного смыслами, не перенасыщенного визуальной информацией, не освободившегося от логики. Кризис горизонтальной культуры, не удерживаемой более тяжелым притяжением нормы, в искусстве почувствовали раньше, чем безмятежная реальность хрустнула под напором фанатов простых конструкций. К западу от нас веселая энергия барочных восьмидесятых уже к нулевым нового тысячелетия подернулась тягучей меланхолией.

Сцена из спектакля.
Фото — Ира Полярная.

В спектакле Федорова игрушечные злодеи, которых победить так же легко и просто, как съесть яйцо на завтрак, для Холмса и его товарищей не враги и не соперники. Они — необходимое звено в машине без желаний, механической карусели самовоспроизводящихся движений, ритуалов без магии. При всем обаянии театрального действия, от него исходит знакомый утомительный запах безнадежности, возникающий при истощении культурной матрицы. И если в театре Юрия Погребничко за невеселым советским абсурдом тускло просвечивал монументальный остов духовного стоицизма, то за остроумной игрой в спектакле его ученика сегодня мнится страх. Как гаражная распродажа, где куча наваленного на земле барахла уравнивает в цене накопленное годами важное и случайно приобретенное, культура сегодня обнажает свою уязвимость перед новым варварством с его финансовыми интересами и реальными военными операциями.