Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

25 октября 2022

ЦАРСТВО ВЕЩЕЙ

«Елка у Ивановых». По одноименной пьесе А. И. Введенского.
Арт-группа «Доллгауз».
Режиссер-художник Наталия Губанова.

Гниющее великолепие Дома Юсуповой на Литейном. Абсурдистская драма о смерти. Ноль действия, пятнадцать порций ужаса. Безумные сентенции отзываются эхом от сводов парадного зала. Площадка для игры, впрочем, скромно жмется к стенке.

На сцене стол. На столе стул. Из стула торчит ободранный ствол елки. С переднего края стола свисает покрывалом зеленая рыболовецкая сеть. И все это — в свете синего софита, на фоне обветшавшей лепнины.

Режиссер Наталия Губанова, как и актеры Валентина Бриг и Платон Мавроматис — выпускники курса Александра Савчука при Лаборатории нового театра. У мастера команда спектакля точно переняла тягу к экспериментам с композицией и действием, отказ от нарратива и, конечно, любовь к историческому авангарду в самых кричащих его проявлениях.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Двое актеров выносят на сцену полный текст драмы, добросовестно прочитывая не только все реплики, но и каждую ремарку, включая имена персонажей. Только это, пожалуй, и позволяет хотя бы примерно ориентироваться в развитии событий. Правда, понять, что на самом деле происходит в тексте «Елки у Ивановых», практически невозможно, хоть под лупой его рассматривай, хоть с высоты птичьего полета. Человеческая логика здесь не работает.

Канун Рождества, 1890-е. Няньки купают семерых детей — возрастом от 1 года до 82 лет. Родители в театре, скоро привезут елку, все в нетерпении. Вот только незадача — одна из нянек как-то между делом убивает Соню Острову: поведение сексуально озабоченной «девочки 35 лет» настолько замучило Аделину Францевну Шметтерлинг, что она без лишних размышлений хватила ту по шее топором. Нормальная ситуация, ничего не скажешь.

Но дальше — больше. Родители вернулись и вроде как в ужасе, но на самом деле нет: няньку как будто бы судят, но почему-то отказываются принимать чистосердечное признание, праздника никто не отменяет. Самыми «здравомыслящими» лицами в этой драме абсурда, написанной задолго до Ионеско и Беккета, оказываются годовалый мальчик Петя Петров и собака Вера. На все про все — время с полуночи до 6 вечера.

Многочисленных персонажей пьесы играют не сами актеры, а объекты-посредники. Действующим лицом может стать что угодно. Так, в эпизоде купания в роли семерых детей — семь носков, которые, на манер перчаточных кукол, Бриг и Мавроматис то надевают на руки, то снимают, в зависимости от того, кто говорит. Собака Вера же, например, предстает в виде пухового платка, наброшенного на руку Бриг. А в сцене допроса нянька оказывается бумажной бабочкой, а судья — кровожадно щелкающими ножницами. Персонажи меняются стремительно, последовательность в использовании объектов, олицетворяющих то или иное лицо, заведомо нарушена. Сейчас ты красный носок, через 10 минут — тряпичная кукла, а потом — кто знает.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Впрочем, здесь не театр предмета, а расцвеченное царство вещей. Объекты остаются объектами — они не оживают, не превращаются в персонажей, но только замещают их. То ли исполнители настолько неумело кукловодят, то ли все изначально задумано как минус-прием. Второе убедительнее — уж слишком густ предметный ряд спектакля. Тут и большой мастер вряд ли сумел бы наделить индивидуальными пластикой и ритмом каждый объект.

Конечно, и по пьесе ясно, что все эти пети, вари и нины с людьми имеют мало общего. Но Губановой важно подчеркнуть это, превратив их в слепую и глухую материю. Так сильнее звучит контраст живого и неживого — актеров и действующих лиц. Ведь спектакль не о героях Введенского. Сведенные к функциям, они служат только масками, которые — одну за другой — меняют двое лицедеев.

Актеры не говорят ни слова от себя. И все-таки наблюдаешь не за персонажами пьесы, а за демиургами этого мрачного вертепа. Бриг и Мавроматис здесь исполняют скорее роли самих себя, разыгрывающих дуэтом чудной балаган. У каждой маски есть множество трюков и лацци, но нет какой-то самости, нет индивидуальной интонации.

Актеры-универсалы, идеальный дуэт, почти Арлекин и Коломбина. Нейтральная черная одежда, набеленные лица, манишки и нарукавники с оборками — то ли чтобы вписаться в антураж юсуповского Литейного дома, то ли просто для красоты.

А ради красоты и антуража здесь сделано многое. Работая и как художник спектакля, Губанова с увлечением выстраивает атмосферу данс макабра из подручных средств — и, конечно, пространство Дома Юсуповой ему в помощь. Это уже не столько декорация, сколько самостоятельная композиция, инсталляция. Но богатство оформительского решения, кажется, не сыграло на руку режиссуре.

Актеры стремятся обыграть каждый новый предмет, средства выразительности пестрят. Яркие гирлянды трюков, которыми Бриг и Мавроматис раскрашивают каждый новый эпизод, напоминают этюды на характерность или эксцентрику. Диапазон — от истерического плача до замогильного шепота, от десяти движений в секунду до полной статичности, от вопля до церковного пения. Распотрошить этот ряд, наверное, можно, но вопрос, нужно ли: эпизоды, сыгранные нарочито условно, абсолютно равновесны — попросту нет развития.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Примат вещественного мира тянет создателей спектакля в сторону театра предмета. Смысл, которым наполняется работа с объектами, тянет к театру драматическому. Но в результате авторы оказываются между двух огней, и действие завязает, пока игра с объектами, наконец, не исчерпывает себя. А случается это ближе к финалу, когда в игре вдруг появляются элементы психологизма.

Выясняется, что коллизии безумной драмы интересуют актеров постольку поскольку, хотя для каждой и можно сочинить увлекательную сценку. Но куда важнее приближение полного краха, полного распада и смерти всех действующих лиц. А в последней сцене пьесы, и правда, умирают все. Нипочему, просто берут и умирают под рождественской елкой.

Всю дорогу двое лицедеев словно успокаивали себя игрой в страшную сказку, чтобы не думать о чем-то действительно ужасном. Но не получилось. И в финале им уже совсем не смешно. Да, жизнь героев пьесы Введенского — чистая симуляция. Зато абсолютно реальна их смерть.

Поэтому ближе к финалу все отчетливее слышится человеческая интонация в репликах няньки Шметтерлинг и собаки Веры (обеих играет Бриг). Они вдруг оказываются способны отреагировать на смерть Сони Островой адекватно ситуации: няня раскаивается, что убила «девочку 35 лет», а собака искренне горюет над гробом.

Впрочем, дело даже не в смерти Сони (с ней-то все давно понятно), а в изменении атмосферы, которое происходит помимо событийного ряда. Буквально «входит ужас» — и ощущает его появление именно актриса, а не ее героини. Меньше пространства для психологического дано Мавроматису, но и он переживает похожую трансформацию.

Сокрушительная темная сила все-таки врывается в этот вертеп наоборот. И страшно уже не персонажам пьесы — страшно актерам.

Ни слова поверх текста Введенского. Доиграв последнюю сцену жуткого маскарада, исполнители позволяют себе только назвать предположительный год написания пьесы — 1938-й. Впрочем, этого можно было и не делать. Все знакомо, все ясно.

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога