Боже, целых 60… Моему студенту, младшему коллеге, с которым 10 лет мы делали сперва «Представление», потом «Петербургский театральный журнал». Именно ему, Лёне, посвящен наш блог — ежедневная летопись театра, о которой мечтал Л. В. Попов, каждый день ходивший в театр: смотрел и пересматривал бесконечно («Марина Юрьевна, вы что, не в курсе, что спектакли меняются?»), знал, любил… Он завел в «ПТЖ» хронику под названием «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там…), при нем расцвел театральный сегмент «Вечерки»…
Он прожил только 33 года.
Леонид Попов.
Он успел написать много — несоразмерно прожитым годам.
В нем была невыносимая легкость, но открывая сейчас тексты Л. Попова, поражаешься одновременно ранней их зрелости и безумному юному азарту, бурлящей увлеченности профессией, литературной свободе (а как мы состязались в писании пародий и капустников! Просто бегали наперегонки…).
До самой смерти Лёниной мамы, Лины Ароновны, мы общались с нею. Ведь рядом была прожита целая жизнь, Лёнина жизнь, в которой она буквально дышала сыном, своим поздним счастьем, и продолжала дышать «после», издав его сборник, мечтая о других книгах…
Я почти ежедневно вспоминаю Лёньку и то, как мы жили. С какой веселой энергией писали. С каким остервенением работали. Я не помню, что мы ели, а вот что пили и куда бежали — помню. И сегодня, работая с молодыми, «новыми усталыми», «новыми вялыми», я завидую той нашей жизни… И тому времени, конечно.
В одном из моих капустных текстов времен «Представления» картина этой жизни выглядела так:
«Пустое пространство. По сцене ходят носороги, собаки и лягушки. О. Каракаручкина сидит за пишущей машинкой и все время печатает одно и то же предложение. Иногда подходит Л. Попов и расставляет в этом предложении знаки препинания — каждый раз разные. После этого он набирает номер телефона.
Л. П о п о в. Марина Юрьевна, завтра в 6 утра в ДК слепоглухонемых выступает Театр Жестокости (пауза). Понятно. Тогда послезавтра в 3 часа ночи в гардеробе БДТ — кооперативный театр из Малого драматического (пауза). Понятно. Тогда — сегодня через полчаса в оркестровой яме Кировского театра — массовая акция „Мы из андеграунда“ под руководством Юхананова (большая пауза, Л. Попов слушает). Тогда до свидания.
И. Б о й к о в а (долго ищет по сцене что-то, не находит, обращается к Каракаручкиной). Оля, ты не видела тут листочка из 256-го варианта моей рецензии на непоставленный спектакль Додина?
О. К а р а к а р у ч к и н а. Ира, мы же опубликовали его в № 5!
И. Б о й к о в а. Как, уже? А остальные отрывки?
Л. П о п о в (звонит по телефону). Марина Юрьевна, тут студия „На четвереньках“ в Юсуповском дворце, студия „Без зрителей“ на стадионе им. Ленина, а в пятницу… (Пауза, Л. Попов долго слушает.) Тогда до свидания.
<…>
Входит М. Дмитревская, обремененная склерозом и творческими намерениями студента Толи Юркина.
Редакция «Петербургского театрального журнала». 1993 г..
Фото — архив редакции.
М. Д м и т р е в с к а я. Что-то я хотела сказать… Да, тут в СТД будет выступать группа — у них обрезаны уши и носы. Л. И. Гительман говорит, что это очень интересно. Еще организовали студию Стржельчик и Басилашвили, а ваш, Лёня, театр слепоглухонемых оказался кооперативом из Театра Комедии. Г. Егоров возглавил Художественный театр, а студент финского курса Алексеев, которому я в прошлом году поставила двойку, организовал „Общество любителей искусства и литературы“. Все надо смотреть (падает и не встает)».
Сейчас тоже театральная жизнь бурлит в подвалах и на чердаках, каждый день в редакцию звонят: посмотрите нас, мы возникли… И как же все эти годы в нашем ландшафте не хватает вездесущего Лёни Попова. Ему было б не влом бежать и смотреть, поддерживать, вышучивать…
А тексты его читаются как очень свежие и сегодняшние, прочтите их тут.
Собственно, очень многое о Лёне написано давно. Потом прибавлено и про наше «Представление», и про маниакальную увлеченность журнальным делом (мы были первые…). Не написано только про последнее пятилетие, в которое мы, продружив и проработав бок о бок 10 лет, общались с Лёней лишь мельком, «человеческим петитом». Знаю, что было больно не только мне, но и ему: уволив из журнала меня, первая редакция — мои друзья и бывшие студенты — назначили главным редактором Лёню Попова. И он им стал. То есть, согласился. В редакции тогда было много такого, о чем страшно вспомнить, правда страшно, потому до сих пор и не написана история журнала, хотя жить осталось два понедельника, и надо бы… И в кошмарном сне не могла представить, что наша с Лёней профессиональная и человеческая связка оборвется так… После того, как уволили меня, через пару-тройку месяцев вся первая редакция — учредители журнала — покинула «ПТЖ» и ушла делать свой журнал «Артист» (не вышло ни одного номера), оставив пустую редакционную комнату с тремя табуретками. Но главным редактором там был уже не Лёня, а Лена Вестергольм. Подробностей не знаю. Но Лёня уже тогда был болен, и, я уверена, драматические события болезнь не ослабили, а подогнали.
Когда Лёньку хоронили, Арина Шепелева вдруг сказала: «А чем же он там будет писать? Как же он там без ручки?» Леня же писал безостановочно… Я положила Лёньке в гроб свою. Вот уже больше четверти века она лежит в сырой земле Красненького кладбища.
Леонид Попов.
Но сегодня хочется о другом. О том, что мы его помним. И вот уж 34 года, получая новый номер, мы поднимаем «Лёнькин тост»: «За успех нашего безнадежного предприятия!» Не забыли ни разу. И когда праздновался юбилей факультета, и юбилейный спектакль ставили бывшие театроведы, а ныне режиссеры совершенно другого поколения (Катя Гороховская, Митя Егоров, Боря Павлович), они заканчивали его фрагментом памяти Леонида Попова, цитатами из его статей. Для Моховой и для города он остался образцом неутомимой преданности театру и профессии. Как будто никогда не уставал от театра.
«Ну, бог с ними со всеми. Мы пойдем другим путем. Смерть халтурщикам и конъюнктурщикам! Наше дело правое. Мы победим. Я пишу „мы“, поскольку временная ссылка не вырвала меня окончательно из наших рядов», — писал мне Лёнька из армии, куда его забрали со второго курса, 26.01.1986.
«Лёня! Даже смерть не вырвала Вас из наших рядов все последние четверть века", — отвечаю я ему сегодня, 13.09.2026 (через сорок лет, с ума можно спрыгнуть…). И надеюсь, что он как-то это слышит.
С днем рождения, Лёня! Безнадежное предприятие по-прежнему безнадежно, но сегодня, знаете, в театре несколько премьер, а идти некому. Побежали, Лёня?..
#И куда бы я ни шел, пусть какая ни забота
По делам или так, погулять,
Все мне чудится, что вот-за ближайшим поворотом
Короля повстречаю опять.
***
Лёне Попову сегодня 60, но он прожил 33.
Осталась память о нем, и книжка, которую вымечтала и дождалась его мама.
Я помню прощание с ним в театре «Зазеркалье», и как больно было видеть Лёню в гробу, и его родителей, и притихший театральный Петербург, пришедший с ним проститься. И колючий декабрьский снег…
«Если вы видите Попова — значит, вы в театре» .
Вот и в последний раз он не изменил себе и мы увидели его в театре.
У меня с ним осталось одно общее фото.
Это 1999 год, театр Комиссаржевской , гастроли спектакля «Железный класс» с Сергеем Юрским и Николаем Волковым.
Беспокойная старость двух больших актеров, устроивших грустный цирк, хотя сейчас проверила: им было в тот год чуть больше шестидесяти, не такая уж старость. Вот сейчас Лёня взял этот вес, только не постаревшим.
Он как критик тоже был «железный класс»- каждый божий вечер в театре.
Только его железо было мягким: он любил театр, актеров юношеской любовью и никогда не упражнялся в сарказме.
Его сравнивали с Фигаро , у него даже авторская рубрика с таким названием была в ПТЖ.
Мне он больше напоминал Лариосика:
«О, как тут у вас весело! Музыка! Огни! Ура!»
Он ходил в театр как в богоспасаемый дом: за музыкой и огнями.
Ни за каким поворотом его не повстречаешь опять , все наши перекрестки давно в прошлом.
Но когда я вижу театральные огни, ему совершенно неведомые, далёкие, мысленно представляю его там.
Где же его душе ещё быть?
Прекрасный текст, Марина. Боюсь, некрологи и воспоминания становятся нашим коронным жанром. И замечательно про «новых вялых» — привет тебе от еще одного главреда, моего мужа, слышу об этом каждый день. И светлая память Лене — я его помню.
Я знала Леню немного, именно как истового театрала, знала, что КАЖДЫЙ день он должен быть на спектакле, увидеть первым премьеру или гастроли. При наших очень редких общениях (4-5 раз за все время) обаяние его личности отметало все преграды, и при редких этих встречах (Ленинград и Нижний Новгород — далеко друг от друга) казалось, что мы давно знакомы (правда и Марина Дмитревская и журнал тоже этому чувству способствовали).
И вот я вспоминаю один случай в Москве. В фойе театра имени Станиславского и Немировича-Данченко. Премьера (причем не на большой сцене, а на Малой, что-то ультраэкспериментальное, закрытое, по пропускам).
Народищу — тьма. Смотрю — и Леня тут! Общаемся… И все мы — в НАДЕЖДЕ попасть на спектакль, хотя понятно, что надежды при таком стечении «всей Москвы» быть не может.
Эта надежда роднит и нас с Леней.
И вдруг по лестнице спускается Владимир Георгиевич Урин, тогдашний директор театра. И хотя я с ним хорошо знакома по тюзовской «братскости», все-таки я понимаю, что сейчас, в Москве, в такой ответственный момент он меня и не вспомнит…
Но — нет! Встретившись со мной взглядом. Владимир Георгиевич вдруг широко распахнул руки в объятьях и громко, на все фойе возвестил:
— Ольга Ивановна! Как хорошо! Проходите, пожалуйста! Очень рады!
(Неточно помню все фразы. Но он вытащил меня из толпы страждущих и отправил в зал).
Разумеется, я обомлела и в первые моменты, кроме изумления и радости ничего не почувствовала. Но, поднявшись по лестнице, я обернулась и увидела Леню… И вся радость ушла. И Урин уже ушел…
А теперь спросите меня, какой спектакль я смотрела? — А уже сейчас и не помню.
Зато помню четкую мысль, которая меня преследовала в зале. Это то, что не я должна была по праву (если уж из нас выбирать) смотреть этот спектакль, а — Леня. Он бы его не забыл.
Казалось, что жизнь длинная, и я при встрече еще успею сказать ему об этом. Но случилось так, что больше я уже его не видела…