«00447».
Совместный проект Театра.doc и Мастерской Брусникина.
Режиссер Дмитрий Мульков, композитор Андрей Платонов.

На примере совместного проекта Театра.doc и Мастерской Брусникина «00447» интересно размышлять о возможностях, которые предлагает опера при работе с документальным материалом. Если в текстах дневников, писем, воспоминаний есть голос автора, интонация, мелодика, то сухой язык бюрократии как будто обречен быть в конфликте с музыкальной гармонией. Режиссер Дмитрий Мульков и композитор Андрей Платонов помещают свое сочинение в эту зону противоречия: тексты документов пропеваются, а звуки печатной машинки становятся музыкой.

Сцена из спектакля.
Фото — Анастасия Черномырдина.

В документальной опере всегда любопытно следить за концептуальным решением по переводу содержательных пластов в музыкальные. Например, для проекта Анастасии Патлай «Мельников. Документальная опера» (2017) Кирилл Широков написал партитуру, взяв за основу ритмический узор окон знаменитого дома архитектора в Кривоарбатском переулке — так пространственная композиция стала музыкальной. Другой пример взаимодействия документа и звука — «Разные поезда» (1988) Стива Райха. Там ритм задан записями реальных человеческих голосов, в том числе жертв Холокоста, а сопровождаются они звуками поездов и сирен.

Печатная машинка в «00447» на первый взгляд демонстрирует более прямую связь: орудие бюрократического механизма уничтожения, инструмент приговора к расстрелу. На самом деле звуки клавиш и каретки не только задают ритм, но и отсылают к вполне конкретным звуковым образам. Когда читаешь на экране слово «расстрел», начинаешь слышать в этом щелканье не учащенные звуки клавиш, а автоматную очередь. Звук перестает быть иллюстративным и обретает семантическую самостоятельность.

Номер из названия относится к одному из документов 1937 года, положивших начало массовым репрессиям. Авторы изучали архивы Музея истории ГУЛАГа в последний год его существования и брали в работу биографии осужденных не только по «кулацкому» приказу 00447 — он стал отправной точкой. Цифры пронизывают весь спектакль. На проекции мы видим тексты документов, в каждом из которых указана дата рождения — невольно начинаешь считать, сколько лет было человеку на момент ареста. В разных местах экрана вспыхивают так называемые лимиты (нормы по количеству репрессированных для каждого региона): цифры бегут, ускоряются с каждой секундой, сталкиваются и наслаиваются друг на друга так, что вскоре образуют уже неразличимый палимпсест.

Сцена из спектакля.
Фото — Анастасия Черномырдина.

Премьера приурочена ко Дню памяти жертв политических репрессий в России. Даже зная заранее, что это музыкальное произведение, на первых пропетых репликах вздрагиваешь. Не от содержания (авторы не используют страшные подробности как инструмент воздействия — только документы), а именно от того, что поют. Но чем дольше поют, тем яснее, что эта дистанция просто необходима, и что этически, возможно, гораздо вернее превратить свидетельства в пение, чем играть и проживать. Все равно прожить это можно, только прожив в реальности. Актеры Константин Бобков, Кристина Якимушкина, Родион Долгирев, Ирина Маштакова, Алина Рачковская, Сергей Фишер и София Петрова по очереди выходят к пюпитру в левой части сцены, чтобы исполнить свидетельства жертв. Эта мизансцена не меняется до самого финала, и отказ от визуальных элементов здесь намеренный. Единственный образ — тень решетки на стене (художник по свету Елена Перельман). Главное — звучание, не только буквально партитуры Андрея Платонова, но и голосов, стертых из истории на долгое время. Индивидуальность каждого персонажа передана не игрой, а манерой исполнения. Некоторые партии напоминают народный плач; другие звучат как торжественный гимн, воспевающий любовь к партии и стране; свидетельство священника представлено псалмодическим распевом.

Сцена из спектакля.
Фото — Эля Бавиловская.

Самым важным решением в этом проекте мне кажется не просто отказ от игры и назначение актеров некими трансляторами, но и выбор историй, собранных в композицию драматургом Елизаветой Булаевой. Они очень разные — возраст репрессированного, род занятий, место жительства (вот язык бюрократии прорывается и в текст о спектакле), — и при этом каждая история метонимична, за одной проступают тысячи подобных. Единственное актерское соответствие первоисточнику здесь гендерное: женские партии исполняются женскими голосами, мужские — мужскими. Отказ от других соответствий создает эффект обобщения: отдельные истории становятся голосами множества людей, а масштаб Большого террора остается почти непредставимым. Несмотря на то, что авторы аккуратны с цифрами, очевидно, что всякое сочинение на тему может осмыслить только малую частицу.

С каждым новым свидетельством исполнение усложняется, набирает темп, щелканье клавиш ускоряется и перебивает осужденного, вопросы повторяются снова и снова, давление нарастает, и остановить все можно только признанием. Разрешается этот накал в финальной партии, в которой София Петрова представляет свидетельство бессловесным надрывным мычанием. На экране, откуда мы читали личные данные обвиняемого, везде стоят прочерки — известны только имя и год рождения. Эта своеобразная кода будто присоединяет к прозвучавшим документам тысячи других, утраченных и забытых.

В эпилоге режиссер выносит на сцену один за другим пюпитры с документами — развороты с документами и фотографиями осужденных. Это уже другие люди, о которых нам не рассказывают, но их лица после ареста говорят, возможно, больше, чем могут слова. Над каждым пюпитром зажигается фонарик, и мелькнувшая мысль о том, что это похоже на свечи за упокой, тут же подтверждается тихим актерским хором: фразу «реабилитирован посмертно» пропевают на церковный лад после каждого имени. Панихида продолжается, пока зрители не покинут зал.

Сцена из спектакля.
Фото — Эля Бавиловская.

Авторы проекта дают прозвучать только жертвам. Реплики следователя на допросе мы читаем на экране, и получается, что у осужденного нет антагониста, а мелодическому разнообразию голосов противопоставлен однообразный механический звук машинки. И здесь режиссеру нужно отдать должное в чувстве меры: если длить один концептуальный прием слишком долго, он становится навязчивым. «00447» в этом смысле компактен: семи вокальных номеров оказывается достаточно, чтобы представить разные свидетельства, разные способы исполнения и разные типы связей между элементами. А эпилог с зачитыванием имен репрессированных встраивает конкретное сочинение в традицию гражданских акций памяти, таких как «Возвращение имен».