«День закрытых дверей».
Новое Пространство Театра Наций.
Режиссер и художник Дмитрий Крестьянкин.

Новое исследование Дмитрия Крестьянкина посвящено теме свободы. Как сформулировал сам режиссер во вступительном комментарии, «это разговор о свободе с теми, кто ее лишен». В это определение заложено в первую очередь буквальное понимание свободы физической, но, конечно, в спектакле касаются и более философских тем вроде свободы выбора — в первую очередь собственной судьбы. Режиссер беседовал с подростками, отбывающими срок в воспитательных колониях для несовершеннолетних: с девочками из томской, с мальчиками из архангельской.

Сцена из спектакля.
Фото — Анастасия Чистякова.

Это реальные истории молодых людей: некоторые из которых уже вышли на свободу, а кто-то находится в колонии до сих пор. Подобный материал одновременно удобен и неудобен для театра. Удобен, потому что эмоциональное воздействие очень сильно. За потрясением от содержательной части можно легко потерять художественную. «Основано на реальных событиях» — всегда радикально меняющая восприятие отметка. Повальное увлечением жанром тру-крайма в последние годы тоже во многом связано с эмоциональным переживанием: это возможность испытать сильные ощущения в безопасных условиях. И вот в этой актуализации собственной безопасности перед чужой страшной историей и кроется большое напряжение и не всеми охотно признаваемое (и этически небезупречное) прельщение подобным опытом переживания. Неудобство же материала обнаруживается тогда, когда он становится сильнее театра и начинает сопротивляться. Работа с таким вербатимом — тонкий лед, и сразу скажу, что в случае «Дня закрытых дверей» он не просто выдерживает, но положенное сопротивление материала уравновешено аккуратной режиссерской рукой очень бережно.

Рассказы нескольких подростков — мальчиков и девочек, получивших разные уголовные статьи, — прозвучали голосами актеров. У самого Крестьянкина тоже есть роль в спектакле. Он играет самого себя: периодически выходит на сцену и делится собственными наблюдениями мест лишения свободы, впечатлениями от общения с ребятами, задается риторическими вопросами. По бокам сцены две решетчатые камеры: слева — мальчики, справа — девочки, а в середине стол. Крестьянкин большую часть времени сидит среди зрителей в первом ряду, иногда задает героям уточняющие вопросы, как бы повторяя мизансцену той комнатки в колонии, где он под камерой встречался с ними. Разница только в том, что теперь напротив говорящего он уже не один, а вместе со всеми зрителями — так, что истории рассказывают нам всем. Это, кстати, обговоренное заранее условие: режиссер попросил ребят рассказать то, чем они хотели бы поделиться со сцены со зрителями. Музыкальное сопровождение — плейлисты самих ребят, от «Иванушек International» и Аллы Пугачевой до рэпа LeanJe и саундтрека к GTA.

Сцена из спектакля.
Фото — Виктория Дунаевская.

Кто-то увиливает от ответов и забалтывает, как, например, «домашний мальчик», севший по статье 228, который фонтанирует рассказами о том, как рубился в видеоигры, но от вопроса, что же случилось, отмахивается и просто называет номер статьи, а затем снова тараторит свое. Кто-то ведет разговор в режиме диалога, коротко отвечая на вопросы режиссера. А чья-то история превращается в настоящую жуткую исповедь о разрушенной мечте, как монолог девочки Кати о помощи подруге-закладчице: дала ей свой паспорт «для дела». Монолог не содержит каких-то ужасающих криминальных деталей, но настолько присвоен актрисой Елизаветой Струниной, что, честное слово, пришлось проверять в программке, не привез ли Крестьянкин с собой ту самую девушку для участия в спектакле. Чей-то рассказ превращается в целое шоу: Мишаня — настоящий человек-карнавал. Играющий его Станислав Кардашев с задорной улыбкой рассказывает, как с детства воровал конфеты, а потом решил сорвать куш и залезть в дом участкового, — все это с акробатическими трюками и разбрасыванием блесток по сцене для пущего эффекта.

Внутри этого исследования интересно наблюдать за тем, как сюжеты, предложенные драматургией жизни, ставят серьезную планку перед драматургией театральной. Например, в спектакле есть линия Макса, который узнал Крестьянкина, когда тот приехал в колонию. Оказалось, что однажды он и его девушка гуглили бесплатные события в Питере и наткнулись на анонс спектакля «Плохого театра». Какого именно — не называют, но по контексту очевидно, что речь идет про «Квадрат» о жизни тульских подростков в 1990-е. Молодые люди поссорились и в итоге никуда не поехали, но Макс (его играет Константин Бобков) запомнил, что на спектакле можно было потанцевать. Сцена, в которой вышедший на свободу Макс все-таки пришел на спектакль «Квадрат» и наконец танцует там вместе с дождавшейся его девушкой, тоже основана на реальных событиях и прекрасна именно этим обстоятельством, потому как придуманная специально выглядела бы переслащенным хеппи-эндом.

Сцена из спектакля.
Фото — Анастасия Чистякова.

Тема театра в этой работе вообще очень важна. Только ближе к финалу мы понимаем, почему спектакль предваряют проекции с зацикленными фрагментами видео: на одном из них сцена спектакля «Ад» («Inferno»), в которой Ромео Кастеллуччи пытаются разорвать на части натравленные собаки, на втором — фрагмент этого же спектакля с пластической зарисовкой перформеров, на третьем — Марина Абрамович и Улай во время их акции на Великой Китайской стене, и на четвертом — они же десятилетия спустя во время их легендарной встречи на перформансе «В присутствии художника». Оказывается, режиссер по просьбе ребят принес в колонию флешку со спектаклями. Тени увиденных ими спектаклей мерцают в сценической ткани: так, во время истории про нападение актеры повторяют сцену из «Ада», имитируя жест перерезания горла, а ближе к финалу арестантская форма сменяется красными платьями, как у Абрамович — на девочках и костюмами, как у Улая — на мальчиках (художник по костюмам Шура Мошура).

Сюжет с танцующим на «Квадрате» Максом — не единственный постскриптум, также в спектакле показано, как вышла на свободу отсидевшая за нападение Настя. Она тоже хорошо устроила свою жизнь, помогла маме, создала семью. Важнейший для театра вопрос, как изменился герой в конце, в «Дне закрытых дверей» стоит особенно остро. Но с остальными мы расстались в колонии, и что с ними было дальше, не знаем. Социологи сказали бы, что в проекте выборка нерепрезентативна. И не только потому, что мы услышали всего двоих вышедших на свободу, а случаи, когда чуда не происходит и подросток попадает обратно в губительную среду и снова совершает преступление, нам не показали. Истории выбраны для спектакля таким образом, что детей этих в первую очередь жаль. Почти половина сидит по «народной статье» 228, и никто из них толком ничего не сделал: либо собирался и не успел, либо подвозил закладчиков, либо был подставлен. Думаю, за такой расстановкой акцентов кроется не только сочувствие режиссера своим героям, но и некое педагогическое намерение: если показывать это подросткам, то гораздо эффектнее поставить перед ними не отбитых злодеев, а тех, с кем у них гораздо больше общего, — кто просто «случайно», кто «думал, что проскочит», кто хотел только разок поднять быстрых денег.

Сцена из спектакля.
Фото — Анастасия Чистякова.

Но «День закрытых дверей» — гораздо больше, чем некое предостережение в художественной форме. В этом высказывании пульсирует боль о пропущенном детстве или юности. Страшные монологи сменяются сценами, где дети становятся детьми. В этом и есть главное напряжение спектакля: дети в недетской ситуации. Они играют в футбол и жмурки, взахлеб рассказывают про кружки шитья или самодеятельности, получают от начальника небывалый подарок — поездку на озеро — и купаются там несколько часов, забыв себя от счастья. Не пытаясь их оправдать, режиссер настойчиво напоминает нам: это дети. Сколько бы Дмитрий Крестьянкин ни повторял, что нет правильных ответов, что невозможно осуждать или оправдывать, что все ошибаются, но преступление есть преступление, видно, как любовно показаны линии со счастливым концом, как ему хочется педагогического чуда. Вплоть до неожиданной мысли о том, что, может быть, для того и нужен театр, для того и делает где-то далеко Марина Абрамович свои перформансы, чтобы эти подростки сидели в маленькой комнатке, смотрели их с флешки и плакали. Зачем нужен театр, в последние несколько лет спрашивают, кажется, чаще, чем когда-либо. И хорошо, когда новые предположения еще появляются.