«Помпеи».
Пространство «Внутри».
Режиссер, художник и драматург Савва Савельев.

Савва Савельев сочинил пьесу, действие которой разворачивается сразу в четырех временах. Вернее, как говорится в программке, «в четырех измерениях». Начинается все накануне 200-летия Октябрьской революции, в 2116 году, затем перемещаемся в наше время, оттуда — в Помпеи 1908 года, где гуляют Ленин с Горьким, и наконец — в Помпеи 79 года нашей эры, накануне извержения Везувия. В каждом времени разные герои, которых играют Павел Табаков, Ирина Старшенбаум и сам Савва Савельев.

Сцена из спектакля.
Фото — Ира Полярная.

Продюсеры из 2116-го пытаются выбрать подходящий сценарий и в итоге находят. Он идеально подгоняется под большой грант на триллионы и тематически оказывается вне конкуренции — как говорят герои из будущего, «историческое сейчас не снимают». Во втором измерении, России 2026 года, перед нами сам автор этого сценария, работник мебельного склада Палыч. А в третьем и четвертом — уже его герои, Ленин с Горьким и Корнелия с Руфусом. Судя по прошлым спектаклям, режиссер видит драматический потенциал в подобных столкновениях времен или художественной плоскости — с исторической. Например, Корней Чуковский, окруженный видениями из героев собственных сказок («Чуковский» в Театре Ермоловой), или пьеса Андрея Вознесенского, переплетенная с историей самого популярного дрэг-квин российского художника Владислава Мамышева-Монро («Берегите ваши лица» в Гоголь-Центре).

В каждом из этих измерений есть остроумные режиссерские решения и отдельные актерские удачи. Чего только стоит Ленин в исполнении Ирины Старшенбаум. Актриса играет его подобно дзанни — с дельартовской пластикой, а резиновая полумаска (такая есть и у Горького, и, кстати, была у Чуковского в одноименном спектакле) придает Ильичу вид мумии. Про мумию, конечно, тоже пошучено — Ленин показывает на найденного при раскопках жителя Помпеи и ужасается: «Лежишь, а все ходят на тебя смотрят!» Замечательно играет и сам Савва Савельев — как карикатурного, смешно «окающего» Горького, так и затюканного женой мечтателя Палыча со склада мебели. А Павел Табаков очень убедительно сближает двух своих героев, казалось бы, максимально далеких друг от друга: в его исполнении гопник Сёма по кличке Пися и благородный раб, пишущий стихи, Руфус, несут в себе одинаковый трепет влюбленных юношей всех времен.

По отдельности некоторые сцены хороши своей этюдной компактностью и актерским обаянием, и вполне могли бы быть самостоятельными скетчами. Но огромную часть спектакля составляют как раз связи — то есть чисто функциональные диалоги и сцены. Ведь размах взят большой, а надо как-то еще соединить эти измерения сквозным сюжетом, закольцевать с началом и провести параллели. Деталей много, особенно сказочных, магических. Возможно, стоило представить их зрителю более четко — что как работает, потому что удержать в голове все правила вселенной Саввы Савельева непросто. Например, заклинание «memento mori» переносит героев из одного измерения в другое, и его же выкрикивает заведующая складом Оксана, чтобы навести проклятие на любовника Гасана. Бандита, заточенного на столетие в помещении склада, мы не видим, но слышим: звучит голос Владимира Майзингера, он же в будущем представляется джинном и умоляет отдать ему монетку. Ага, значит дело в монетке — успеваешь зацепиться… но потом она возникает в сцене Горького с Лениным уже в другом ключе: они подбрасывают жребий, загадывая, кто кого — Ленин царскую семью или наоборот. На секунду даже кажется, что сейчас сюжет пойдет в русле популярного жанра альтернативной истории о не случившейся революции (как, например, в «Столкновении с бабочкой» Юрия Арабова). Но микросюжет с жеребьевкой как-то смазывается и не получает развития, а финальное озарение героев из будущего, что для любви и от террора заклинание одно и то же, совсем запутывает. Может, достаточно было бы остановиться на шутке о том, что дочери сенатора Корнелия позволено наконец спокойно любить своего плебея Руфуса, потому что Ленин из другого времени устранил классовое неравенство, но сюжетные подробности и линии все множатся — так, что хватило бы на полноценный сериал.

Сцена из спектакля.
Фото — Ира Полярная.

Думаю, что как продюсер Савва Савельев прекрасно знает, в какие времена что ставят, и реплика про «историческое сейчас не снимают» появилась в спектакле с полным пониманием актуальности жанров. Но в спектакле речь про будущее, а Савельев ставит сегодня. И форма некой сказки — с превращениями, магическими заклинаниями и романтической историей — вполне характерна для сегодняшнего театра. Другой вопрос, что упаковано в эту форму сказки. Обычно такие путешествия во времени нужны, чтобы нащупать параллели или пронести какую-то идею через эпохи и проверить ее на прочность. Здесь режиссер вооружился самыми вечными темами — любви и смерти, а дальше сюжеты каждого измерения начинают смешиваться, взаимопроникать, образовывать новые слои, из-под которых к финалу выбраться уже довольно трудно. Все-таки идея о повсеместности и вездесущности любви едва ли нуждается в такой тяжеловесной конструкции из разных времен, сюжетных линий и их взаимосвязей.

Мелькнула даже мысль, что режиссер в этом спектакле — осознанно или нет — отрефлексировал скорее сценарный кризис, а не бытование любви в разные эпохи. Только вот если начало спектакля — буквально о сценариях, то есть по сюжету, то чем дальше, тем больше о сценарном (драматургическом) кризисе как будто заставляет думать сам спектакль. Оттолкнувшись от неудачливых продюсеров в поисках гранта, действие разворачивается сразу по четырем направлениям, накручивая на сюжет все больше узлов и спотыкаясь о них же.

Джинн внушает героям, что фантазия — единственный способ спастись от страха и террора. Справедливое суждение, главное не заблудиться в фантазийных лабиринтах. Ближе к финалу есть попытки передать нам устами героев некие ключи. В диалоге с джинном выясняется, что он был заточен в наказание за то, что силой пытался заставить любить, а потому стал вулканом и обречен бродить сквозь времена и эпохи. «Я поняла. Это мы все вулканы», — заключает Оксана. Допустим. Надо еще не забыть, что все это время мы как будто одновременно находимся и внутри вулкана: полукругом выстроена терракотового цвета стена, в центре стоит камин (автор сценографии сам Савельев). На стенах чьей-то античной хулиганской рукой выскоблены надписи на латыни, среди которых — Rufus Cornelium amat («Руфус любит Корнелию»). К этому любовному посланию в финале добавляется множество других: по очереди с помощью проекций загораются «Алеша любит Машу» (это о первой любви Горького), «Оксана любит Гасана», «Палыч любит жену» и так далее. Режиссер к этому моменту довел до абсурда все перемещения во времени, а герои успели уже поменяться репликами и судьбами так, что Горький видит в Корнелии свою Машу, а Сёма в Горьком — собаку Жучку, которую потерял в детстве.

Сцена из спектакля.
Фото — Ира Полярная.

В общем, когда среди надписей появляется «Ленин любит Жучку», даже становится как-то спокойнее: вот теперь точно все сошлось со всем. Или, наоборот, окончательно смешалось, так что можно и точку поставить.