Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

24 октября 2022

«Я ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ СВИДЕТЕЛЬСТВОВАТЬ»

«Ольга. Запретный дневник». По текстам О. Берггольц.
Независимый проект.
Режиссер Лариса Шуринова.

Советуют закупать буржуйки и дрова. Зима обещает быть холодной…

Нет, это не нам советуют, это украинцам: разбиты ТЭЦ, перебои с водой и электричеством, тотальные обстрелы мирной инфраструктуры… Ленинградцу невозможно слышать это — про буржуйки и аномально холодную зиму. Не-воз-мож-но. Наша генная память выдает спазматический припадок, сознание — паническую атаку. Если представить: зима обещает быть исключительно морозной… Как тогда, когда вела свой блокадный дневник Ольга Берггольц. Мы, живущие в Ленинграде, всегда легко это себе представляем, город не дает забыть. «Никто не забыт и ничто не забыто» — строка Берггольц, высеченная на Пискаревке. Но! Нет, господа, забыто…

Анна Геллер в спектакле «Ольга. Запретный дневник».
Фото — Марина Дмитревская.

На фоне новостей телеграм-каналов, в которых мы сидим каждые десять минут (вот и еще один «Су» упал на дом, видимо, с запчастями уже плохо…), в крошечной аудитории курса Г. Тростянецкого на Моховой, в родном РГИСИ, мы смотрим спектакль «Ольга. Запретный дневник». Этот спектакль по книге, собранной Наталией Соколовской и вышедшей в 2010 году, в четыре руки сделали режиссер Лариса Шуринова и Анна Геллер, актриса Молодежного театра.

Берггольц — это сразу блокада, и, ожидая спектакль в вестибюле института у белой лестницы, думаешь, как они все, студенты и преподаватели, жили в ту блокадную зиму в 1-й аудитории. Как помещались? Тоже грелись возле буржуйки… Потом нас ведут старым институтским двором. Аудитория на отшибе, очень маленькая, с белыми стенами. Фактически келья. Пространство в своем настоящем виде сработает в финале, в повторяющемся сне Ольги (из «Дневных звезд»), в котором она бесконечно идет по Угличу, городу детства, к собору. В келье-аудитории — садовая скамейка, табуретка, маленькая этажерка со спиртовкой. Все. В чемодане, с которым приходит Ольга, два платка: один «блокадный», вязаный из белой колючей шерсти (у меня есть точно такой, бабушкин), и другой — легкий крепдешиновый, повязав который, Берггольц будет кричать радостью во славу великой страны и Сталина в 1931-м. До 1938-го будет патриотически ликовать и лютовать. А потом: «…Да, но зачем все-таки подвергали меня все той же муке?! Зачем были те дикие, полубредовые желто-красные ночи (желтый свет лампочек, красные матрасы, стук в отопительных трубах, голуби)?.. Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули ее обратно и говорят: „Живи“».

Анна Геллер в спектакле «Ольга. Запретный дневник».
Фото — Марина Дмитревская.

Но начинают не с жизни — со смерти.

О похоронах Берггольц не было объявлено в газетах, музу и голос блокадного Ленинграда пришло хоронить очень немного людей. Не афишировали специально, да и зачем портить людям воскресный день… Об этом мы узнаем из записи Даниила Гранина. Фрагмент гранинского дневника (опять дневника) читает проскользнувшая в двери аудитории женщина в черном пальто, читает, строго и страшно вскрывая скрытые смыслы осторожного письма. Анна Геллер играет тут не исторический сюжет — она играет себя, от себя и про себя, — при этом ни буквой не отступая от записей Ольги Федоровны — великого народного поэта и народной же страстотерпицы. Присвоение, говорение от себя — главное в этом спектакле.

Гранин был тогда на похоронах… и убоялся сказать слова правды об Ольге: что Берггольц сидела как враг народа, что потеряла на допросах двух нерожденных детей (еще две дочери умерли в детстве). Он побоялся сказать правду об Ольге (так ее называет) перед лицом романовского обкома КПСС, который не звал поэта Берггольц на трибуны 9 мая, боясь, чтоб не сболтнула о войне и ее ужасах лишнего. Гранин в дневнике вполне понимает свое малодушие, и очень в этой осторожности, увы, узнаваем…

На собранье целый день сидела —
то голосовала, то лгала…
Как я от тоски не поседела?
Как я от стыда не померла?..

Впрочем, речь тут не о Гранине и его страхе, речь о тотальном молчании, тотальном страхе, тотальном вранье. То есть, врут все правители, но в российском варианте последнего столетия это приобрело гротесковый размах. Не сейчас. Горький ездил на Соловки не сейчас, он просто закладывал основы фейков. А тогда, в 1941-м, когда к Ленинграду подступали немцы, Ольга пишет в письме сестре Мусе: «сегодня Коля закопает мои дневники». И прибавляет: «пригодятся, чтобы потом написать всю правду». Она хочет свидетельствовать честно. Потому что «люди задолго до войны перестали верить…»… Анна Геллер смотрит в глаза близко сидящим зрителям.

Анна Геллер в спектакле «Ольга. Запретный дневник».
Фото — Марина Дмитревская.

В одном из эпизодов Берггольц едет в Москву. Ее, предельно истощенную, друзья отправили туда в марте 1942 года. Сивцев Вражек… Она потрясена: «Здесь не говорят правды о Ленинграде…» «…Ни у кого не было даже приближенного представления о том, что переживает город… Не знали, что мы голодаем, что люди умирают от голода…» «…Заговор молчания вокруг Ленинграда». «…Здесь я ничего не делаю и не хочу делать, — ложь удушающая все же!» «Смерть бушует в городе… Трупы лежат штабелями… В то же время Жданов присылает сюда телеграмму с требованием — прекратить посылку индивидуальных подарков организациям в Ленинград. Это, мол, „вызывает нехорошие политические последствия“». «По официальным данным умерло около двух миллионов…» «А для слова — правдивого слова о Ленинграде — еще, видимо, не пришло время… Придет ли оно вообще?..» Вот думаю: будь тогда телевизор — он показывал бы радостных ленинградцев в изумительно красивом зимнем городе. И не показывал бы свежие персики, из которых каждый день готовили мусс товарищу Жданову.

Время правды, Ольга Федоровна, пришло ненадолго, позволило издать запретные дневники, помаячило и ушло. Именно поэтому откопанные дневники физически режут тело сегодняшнего дня и нас в нем. На куски. Тексты — выстрел в десятку.
В недавней беседе о Берггольц c Катериной Гордеевой (признана Минюстом иностранным агентом) Наталия Соколовская говорила, что Берггольц «поэт-то поэт, но она в том числе была и еще кем-то…». Она была (это я уже от себя) человеком, способным вбирать и брать на себя всеобщее горе, страдание многих делать своим. К ней взывала о мести «братская могила на Охтинском, на правом берегу». Братская. Вот и Анна Геллер, такое ощущение, читает дневники и стихи Берггольц не потому, что актриса и играет роль. Здесь важнее человеческое, гражданское, неактерское: от текстов Берггольц, с одной стороны, задыхаешься, с другой — ее дневник сегодня дает возможность дышать, смыкая опыт времен, снимая удушье. Можно остаться честным человеком.

Хотя было все не так просто.

И соображая еле-еле,
я сказала в гневе, во хмелю:
«Как мне наши праведники надоели,
как я наших грешников люблю!»

Наталия Соколовская говорит, что до ареста Берггольц была «страшная красная сука», поддерживавшая большой террор, аресты друзей и бывшего мужа Бориса Корнилова, и что ее история, описанная в дневнике, — это путь перелома: после тюрьмы у нее открываются глаза на систему. Лариса Шуринова и Анна Геллер берут другой сюжет жизни, с одной стороны — спрямляя историю личности, с другой — строя целостную историю о тайном сопротивлении тоталитарному режиму. Они берут жизнь Ольги от конца жизни к началу, и Геллер играет историю о человеке и поэте, который раздавлен преступлениями государства, загнан арестом, войной, смертями, блокадой, преследованиями, страстно свидетельствуя о времени и о себе в тайном дневнике.

Анна Геллер в спектакле «Ольга. Запретный дневник».
Фото — Марина Дмитревская.

В 1938-м Берггольц посадили по доносу друзей (это обычная практика НКВД, правда, друзей ее пытали, так что она их простила…). В показаниях значилось, что она состояла в террористической группе и готовила убийство Жданова посредством выстрела из танка. Этот бред был принят к рассмотрению, как из столетия в столетие принимаются сфальсифицированные, сфабрикованные дела (то же покушение из танка, которое сорвалось, потому что не нашли подходящего танкиста). И сегодня в самый раз почитать/послушать Ольгу Федоровну Берггольц: «13 декабря 1938 г. меня арестовали, 3 июля 39-го, вечером, я была освобождена и вышла из тюрьмы. Я провела в тюрьме 171 день. Я страстно мечтала о том, как я буду плакать, увидев Колю и родных, — и не пролила ни одной слезы. Я нередко думала и чувствовала там, что выйду на волю только затем, чтобы умереть, — но я живу… подкрасила брови, мажу губы…»

Спектакль начинается сценой их с Юрием Макагоненко побега на Карельский перешеек, за Териоки, в момент «ленинградского дела»: «…не будет ничего удивительного, если именно меня как поэта, наиболее популярного поэта периода блокады, — попытаются сделать „идеологом“ ленинградского противопоставления со всеми вытекающими отсюда выводами, вплоть до тюрьмы». Страх ареста был такой, что светящая в заднее стекло луна кажется Ольге фарой нагоняющей их машины («Так мы ехали, и даже луна гналась за нами, как гепеушник. Лесной царь — сказка»). Это 1949-й.

Анна Геллер иногда патетична, иногда, читая стихи, пользуется широким жестом распахнутых рук. Это ее, Ольги Берггольц, патетика и жест. В остальном Геллер внутренне скупа и яростна. Недобра. В ней все время что-то кипит, прорываясь редкими слезами. Есть эпизод, когда Ольга рассказывает о встрече с отцом в его амбулатории (фамилия не устроила власть, врача Федора Берггольца хотят выселить из города, осажденного со всех сторон… Очередной властный абсурд: куда можно выселить из блокады?!). Пару лет назад этот эпизод из «Дневных звезд» стал основой фильма Андрея Зайцева «Блокадный дневник». Там такой долгий зомби-апокалипсис (путь Ольги через мертвый город), а потом — долгий и теплый эпизод с отцом, которого замечательно — а как же иначе? — играет Сергей Дрейден. Пришедшая полумертвая Ольга (Ольга Озоллапиня) оттаивает в неярком свете ламп, труп снова становится человеком. В спектакле же это не поход к отцу за жизнью, это эпизод сильного возмущения и горького бессилия: отец — честнейший человек, отец воевал в Красной армии, куда высылать?!

Берггольц оглушена постоянно открывающимся ужасом режима. А «несвоевременные мысли» ее текстов оглушают сегодня. И стихи-боль (Геллер читает их прекрасно), и это «оглушение» — знак времени: Соколовская говорит, что так, как сегодня, Ольга Федоровна была значима и востребована (плохое слово) только в дни блокады Ленинграда, когда грелись у буржуек и умирали, слушая ее голос по радио.
А она навещала блокадную Ахматову. «В подвале, в темном-темном уголке прихожей, вонючем таком, совершенно достоевщицком, на досках, находящих друг на друга, — матрасишко, на краю — закутанная в платки, с ввалившимися глазами — Анна Ахматова, муза Плача, гордость русской поэзии — неповторимый, большой сияющий Поэт. Она почти голодает, больная, испуганная. А товарищ Шумилов сидит в Смольном в бронированном удобном бомбоубежище и занимается тем, что даже сейчас, в трагический такой момент, не дает людям вымолвить живого, нужного, как хлеб, слова…»

Мы припомнили между собою,
старый пепел в сердце шевеля:
штрафники идут в разведку боем —
прямо через минные поля!..

Сегодня Анна Геллер играет нужные, как хлеб, слова Берггольц.

В именном указателе:

• 
• 

Комментарии (1)

  1. Андрей Кириллов

    Очень. Береги себя.

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога