Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

6 мая 2022

ТРОПЫ, ЖЕЛУДИ, КОСТЫЛИ

В рамках специальной программы III Театрального фестиваля LOFT в Театре на Васильевском прошла режиссерская лаборатория «Коридор рассуждений»

Темой режиссерской лаборатории «Коридор рассуждений», инициированной Театром на Васильевском, стала современная проза. Участникам было предложено поставить эскизы по произведениям, написанным после 2000-х годов. Выбор материала отдавался им на откуп, здесь не было никаких ограничений. Приглашенные режиссеры работали с труппой Театра на Васильевском.

Сцена из эскиза «Блуда и МУДО».
Фото — архив театра.

Надя Кубайлат (ученица Сергея Женовача) выбрала роман одного из самых известных современных писателей России Алексея Иванова — «Блуда и МУДО».

МУДО — это муниципальное учреждение дополнительного образования, ранее — Дом пионеров в городе Кавязине. Как и в нашумевшем «Географе», действие романа происходит в милой и жуткой российской глубинке, и герои его также связаны с миром преподавания. Роман продолжает гоголевские традиции, что подчеркивает сам автор. Главный герой (в книге, не в спектакле), художник Борис Моржов, путешествует по прежним любовницам-училкам, как Чичиков по усадьбам помещиков, и «чичит» сертификаты — «мертвые души» несуществующих обитателей загородного лагеря. Ведь если обнаружится недостаток отдыхающих школьников, это грозит педагогам закрытием их учреждения. Такой вот современный плутовской роман, полифоничный по своей структуре, с огромным количеством действующих лиц (тут и проститутки, и продажные менты, и коррупционеры-чиновники, и деревенские алкаши — в общем, множество самых разнообразных представителей нашего «пестрого» народа). Каждый из персонажей представляет собой необходимую ноту в общем аккорде, и важен не столько отдельный герой, сколько весь этот «хор» в целом.

Именно эту многоголосицу и постаралась передать в своем прочтении режиссер Надя Кубайлат. При этом романную многословность она очень грамотно и изящно претворила в сценическое действие. Так, экспозиция представляла собой долгую и абсолютно немую сцену, в которой из левой кулисы по одному появлялись персонажи этой многолюдной истории. На сцене были расставлены стулья в форме трехногой буквы Т — так, что ее «основание» совпадало с задником сцены, а «ноги» удлинялись в сторону зала. Характеристика персонажей была обозначена костюмно. Инспектор дорожно-патрульной службы Валера Сергачев (а по совместительству сутенер Сергач) — в грязно-голубой ментовской рубашке; мать-одиночка, бюджетница Милана — в зеленом юбочном костюме, и так далее. Появляясь, каждый из персонажей оценивал ситуацию и занимал то или иное место, таким образом обозначая свои отношения с другими героями истории. Взгляды всех женщин вперялись в Моржова. Кто-то смотрел с осуждением, кто-то с вожделением, а кто и с надеждой. Только одна женская особа, Алена, не смотрела ни на кого. Босая, в легком летнем платье и с распущенными волосами, она сначала открыто смотрела в зал, а потом словно переводила взгляд внутрь себя.

Сцена из эскиза «Блуда и МУДО».
Фото — архив театра.

Алена — проститутка. Надо сказать, что выбор актрисы Вероники Жуковой на эту роль уже претендует, с моей точки зрения, на режиссерское высказывание. В ее внешнем облике превалируют юность, невинность и чистота, почти детская доверчивость миру, открытость взгляда и непринужденность в движениях. Так недвусмысленно подчеркнута тема женского абъюза. Каждый вошедший на сцену мужчина рассматривает Алену, как вещь, и бесстыдно объективирует. В свое время совратил и изнасиловал девчонку именно Сергач (Владимир Бирюков), ставший впоследствии ее сутенером. В финале он же губит ее в глупой автокатастрофе. Тема власти, которая насилует и губит, простроена в эскизе пунктирно, но претендует на основное высказывание будущего спектакля.

Главный герой романа, Моржов, тоже отчасти перекликается с тем самым географом, который пропил свой глобус, Виктором Служкиным. В эскизе Моржов (Алексей Манцыгин) — такой вампиловский персонаж, злоупотребляющий алкоголем и запутавшийся в отношениях с женщинами. Но на первый план режиссер выводит не Моржова — история «Блуда и МУДО» Нади Кубайлат рассказана от лица второстепенного персонажа, Костерыча. Булат Шамсутдинов в этой роли — потрепанный интеллигент в вельветовых штанах и в очках на веревочке. Почти фанатично преданный делу и искренне любящий свой захолустный край, он знает все о каждом доме в этом городе, о каждом купце, который некогда там жил. Кому как не ему доверить роль рассказчика истории в городе Ковязине?

Авторы эскиза показали не одну какую-то сцену, а постарались передать весь роман целиком, пересказав его «своими словами». В итоге получилась обаятельная и трогательная зарисовка с заявками на темы и мастерски прописанными персонажами. Легко представить себе доработанный полноценный спектакль по этому роману, в случае если авторам будет предоставлена такая возможность.

Второй работой, показанной на лаборатории «Коридор смыслов», стал эскиз Ивана Пачина «Авиатор» по одноименному роману Евгения Водолазкина. Инсценировка для показа, сделанная драматургом Милой Денёвой, представляла собой серию своеобразных «флешбэков» из разных периодов жизни героя, которые режиссер представил поочередно, через ЗТМ. Предшествовала всему пластическая сцена, в которой, утопая в сценической пустоте, будто в невесомости, герой (Вадим Сердюков) совершал какие-то странные вращательные движения руками, словно барахтающийся во внутриутробных водах матери младенец. Сопровожденная благодатными звуками арфы, сцена напоминала своеобразный зачин, свидетельствующий о возвышенном и иносказательном тоне дальнейшего повествования.

Сцена из эскиза «Авиатор».
Фото — архив театра.

В целом, в таком ключе и был решен эскиз «Авиатора». Режиссер поддержал главный пафос Евгения Водолазкина, рассуждающего в своем романе, по сути, о вечной любви. Не устрашившись выспренности этой темы, словно бросив вызов общественности, Пачин поставил откровенно мелодраматичный и сентиментальный эскиз.

Иннокентий Петрович Платонов (Вадим Сердюков) — представитель Серебряного века, в брюках и рубашке, застегнутой на все пуговицы, — оказался в 1997 году. Объект эксперимента по крионике, он был заморожен примерно в начале 30-х петербургским профессором Гейгером, и снова вернуться к жизни ему довелось только спустя более чем полвека.

То есть герой оказывается как бы обнуленным; лишенный воспоминаний, он начинает восстанавливать их заново. Таким образом, сплетаются две истории — личная, состоящая из небольших событий, и всеобщая, включающая жесткий анализ ХХ века, всех его ужасов и травм. Репрессии, войны, перевороты и жизнь конкретного человека в этой мясорубке, с его персональными чувствами и поломанной судьбой. История повторяется, и, глядя на прошлое, неизбежно видишь настоящее. События «Авиатора» сегодня приобрели особенную актуальность…

Не знаю, преследовалась ли такая задача авторами лаборатории (насколько мне известно, нигде заявлено не было), но если рассматривать эскизы как будущие спектакли, то возьму на себя смелость сказать, что доработанный «Авиатор» Пачина легко бы встроился в репертуар Театра на Васильевском. Традиционный, с одной стороны, то есть решенный в рамках психологического театра переживания, что вполне в контексте общей репертуарной политики театра, и современный — с другой, в том смысле, что поставлен по роману современного автора. При этом автора не слишком экспериментального и уже не единожды опробованного другими театрами, а потому достаточно известного, что дает некую гарантию привлечь зрительский интерес.

Третьим показом лаборатории стал эскиз Георгия Мнацаканова «Все поправимо». В литературной основе — роман Александра Кабакова «Все поправимо: хроники частной жизни». В отличие от предыдущих авторов, Кабаков для «ширмасс» — абсолютный ноунейм. Хотя роман «Все поправимо» и был удостоен премий имени Аполлона Григорьева и «Большая книга», а сам писатель вообще считал его своей наибольшей удачей, «в среднем по больнице» о его существовании мало кто знает. В этом смысле выбор режиссера представляет отдельный интерес.

Сцена из эскиза «Авиатор».
Фото — архив театра.

Герой романа — престарелый Михаил Салтыков, заново переживающий всю свою жизнь: от сталинского детства в маленьком городке и оттепельной юности в Москве до зрелости, пришедшейся на экстремальные 90-е (события которой происходят в мире московского крупного бизнеса). «Все поправимо» — полуавтобиографический роман. Александр Кабаков очень хорошо знал ту жизнь, которую описывал. Отсюда такое внимание к мелочам и деталям. Например, автор подробно рассказывает, как отец героя, военный инженер, драит пуговицы на мундире, как надевает сапоги, как снимает китель, вернувшись с дежурства. Эта точность у Кабакова во всем, начиная от ярлыка на импортном пиджаке и заканчивая подробностями досуга «новых русских» в ночных клубах. Язык романа подробный, многословный, ветвящийся, как виноградные лозы.

В сценическом прочтении этой книги Гоша Мнацаканов обошелся почти без слов. Режиссер решил произведение Кабакова через пантомиму. Из левой кулисы, передвигаясь с трудом, кряхтя и пыжась, с чемоданом в руках выходит герой (Аркадий Коваль). Он в пиджаке, с ослабленной петлей галстука вокруг шеи, на лице грим. Герой проходит мимо тянущегося вдоль сцены ряда зеленых кресел (какие обычно стоят в обветшалых концертных залах), мимо фортепиано с бюстом Ленина на крышке, окруженного искусственными цветами…

Пространство напоминает какую-то заброшенную с советских времен, забытую богом пыльную коморку, куда герой приходит свести счеты с жизнью. Такое сценографическое решение считывается как некое метафорическое место памяти героя; его сознание — точка, где происходит поединок между жизнью и смертью. Артист существует очень подробно. Все его движения точны и содержательны. В изображении старчества при этом нет прямого жизнеподобия — оно решено как клоунада. Добравшись до места, герой пытается застрелиться, но никак не может решиться нажать на курок. Спустя какое-то время оказывается, что он здесь не один. На одном из кресел спускается покрывало, и мы видим юную девушку в таком же точно пиджаке, с приспущенным галстуком и с пистолетом в руках. Очевидно, героиню Марии Грицюк стоит рассматривать как некую символическую фигуру. Режиссер уходит от биографических подробностей героя и страны и сосредотачивается на теме судьбы человека в целом, трагичности, в основе которой — неизбежное старение и умирание. Встретившись, персонажи начинают взаимодействовать друг с другом и воспроизводят на сцене структуру диалогов, напоминающую знакомые схемы абсурдизма второй половины ХХ века. Они — немножко Фандо и Лис, немножко Владимир и Эстрагон… Так театр, на мой взгляд, обнародует свою неготовность впустить в себя новый опыт, цепляясь за старые костыли и знакомые приемы там, где стоит задача открыть новое…

Сцена из эскиза «Всё поправимо».
Фото — архив театра.

Последним показал свой эскиз режиссер Кирилл Заборихин. Он выбрал роман Элис Силболд «Милые кости», написанный в 2002 году.

Это история, рассказанная от лица девочки по имени Сюзи Сэлмон, которая в возрасте 14 лет была изнасилована, убита и расчленена человеком, жившим по соседству. Преступление совершается на самых первых страницах книги, следующие несколько лет Сюзи, попавшая в свой персональный рай, наблюдает за жизнью близких и убийцы и размышляет об их судьбах.

Взаимодействие мира живых и мира мертвых подчеркнуто сценографически: здесь у каждого есть свое место. Для Сюзи отведен справа маленький квадратный столик, на котором расположено что-то вроде небольшого макета с картонными силуэтами людей. Это мир, за которым она наблюдает с высоты своих условных небес. По центру, ближе к заднику сцены — длинный стол, кухня, на которой, по обыкновению, собирается вся семья. Справа — круглый столик на одного человека, оборудованный лампой, микрофоном и классическими атрибутами работника интеллектуального труда — трубкой и пепельницей. За ним сидит следователь. Впрочем, ассоциативно эта фигура перекликается с образом писателя. Он фиксирует все происходящее: исписывает ручкой белые листы бумаги.

На роль подростка режиссер выбрал соответственного типажа актрису — Евгению Лякишеву. Невысокого роста, в смешной детской шапке, со школьным рюкзаком за спиной Лякишева-Сюзи выглядит и впрямь как 14-летняя девочка. Младшего брата героини и вовсе исполнил настоящий ребенок лет семи (Николай Рыжков), белокурый мальчишка, методично повторяющий тоненьким голоском «а где Сюзи, где Сюзи?».

В определенном смысле, режиссер пошел по пути буквального прочтения. Узнав о случившемся, близкие жизнеподобно плачут, дистанция между персонажем и ролью отсутствует. Особо напряженные моменты «подзвучены» драматической музыкой. То есть различные составляющие сценического действия работают не на контрапункте, а, наоборот, в унисон, делая масло еще масляннее. Подобная буквализация в данном случае, на мой взгляд, не пошла эскизу на пользу. Изображение горя в театре сильнее действует, когда оно решено метафорически. В противном случае есть риск скатиться в спекуляцию на теме. Хотя Кирилл Заборихин не до конца перешел эту грань — некоторые сцены все же решены не буквально, и именно они, на мой взгляд, были особенно аффективными. Так, отец (Никита Чеканов), переживая смерть дочери, разбивает всю свою коллекцию кораблей в бутылках. Коллекция на сцене была обозначена скрепленными меж собой воздушными шариками. Артист поочередно лопал их по одному, разрушая мир ребенка с агрессивным грохотом и выпуская наружу свою боль.

Сцена из эскиза «Милые кости».
Фото — архив театра.

Да и сама Сюзи рассказывает свою историю просто и без нажима. Когда дело доходит до момента убийства, девочка встает на кухонный стол (семья в это самое время мирно ужинает), рассказ подростка на крещендо поднимается к финальной точке, и когда случается страшное, Сюзи, доставая из карманов землю и желуди, с отчаянием кидает их на пол, беспомощная перед лицом катастрофы.

В целом, лабораторию, состоявшуюся в Театре на Васильевском в рамках III Театрального фестиваля LOFT, можно считать успешной. Она преследовала действительно важную задачу обогащения театрального репертуара и сценического языка посредством обращения к миру большой литературы, которая часто превосходит современную драматургию или уж, как минимум, нисколько ей не уступает. Современному театру, на мой взгляд, как раз очень не хватает здоровой диффузии со смежными дисциплинами.

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога