Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

24 мая 2021

«СМЕРТЬ ТАРЕЛКИНА», ИЛИ ВОССТАВШИЕ ИЗ АДА

«Смерть Тарелкина». А. В. Сухово-Кобылин.
Псковский театр драмы.
Режиссер Хуго Эрикссен, художник Ютта Роттэ.

В редакции Псковского театра драмы провиденциальный текст Сухово-Кобылина превратился в «криминальное чтиво».

Сцена из спектакля.
Фото — Вадим Боченков.

Режиссер Хуго Эрикссен и художник-постановщик Ютта Роттэ предложили поиграть в киношный постмодернизм: поместили действие в длинные и тесные, как гробы, грузовые контейнеры на колесах: открывается борт, и зритель оказывается в обшарпанной питерской квартире из «Улиц разбитых фонарей», где Тарелкин инсценирует свою смерть и похороны. Второй контейнер «откупоривает» казенное пространство милицейского участка с портретом президента Ельцина на стене. Третий — комнату за стеклом, в которой следователь Расплюев и подполковник Ох ведут допрос свидетелей. Четвертый контейнер погружает в некий подвал с адским генералом Варравиным и печной заслонкой, отсылающей одновременно и в крематорий из «Кочегара» Алексея Балабанова, и в «Дом, который построил Джек» Ларса фон Триера — это уж кому какие визуальные ассоциации ближе. Мне, например, трюк с контейнерами напомнил о недавних «Джентльменах» Гая Ричи, где вот такой же танк-контейнер уводил зрителя в подземные теплицы с бесконечными зарослями бандитской марихуаны.

Создатели спектакля перенесли действие «Смерти Тарелкина» в «бандитский Петербург» условных 90-х, парадоксально вернувшись к изначальному замыслу автора пьесы, который всегда стремился к реалистическому театру. Неслучайно свою сценическую версию псковский театр назвал «Картины прошедшего» — так же, как Александр Сухово-Кобылин, пытаясь обмануть царскую цензуру, озаглавил свою трилогию, как бы отодвинув происходящее в пьесах на двадцать лет назад, в дореформенные времена «мрачного семилетия» николаевской России. Хуго Эрикссен тоже отодвинул, но это «прошедшее» никого не может обмануть, достаточно поменять портрет царя на стене; интерьеры, мода и сама бытовая повседневность почти не изменились, разве что все сделалось гораздо жестче и мрачней, да милиция опять стала полицией, как при Сухово-Кобылине.

Сцена из спектакля.
Фото — Вадим Боченков.

Хуго Эрикссен и его соавторы немного переписали оригинальный текст, адаптировав его для наших реалий, и все: Мавруша из кухарки превратилась в сексапильную сожительницу Тарелкина, живущую с ним из-за денег; помещик Чванкин стал депутатом заксобрания; купец Попугайчиков — бизнесменом, торгующим алкоголем; частный пристав Ох — подполковником милиции; квартальный надзиратель Расплюев — участковым; генерал Варравин сохранил свое звание, остается только догадываться, по какому ведомству силовиков он теперь проходит — ФСБ, ГРУ?

Главное, что сохранила адаптация Эрикссена, это качество драматургии Сухово-Кобылина, построенной на особом превращении метафор. Весь комический (и сатирический, обвинительный) эффект возникает из игры со значениями слова «обернуться» — «повернуть туловище, голову назад» и «превратиться в кого-нибудь или что-нибудь путем колдовства»; именно это слово-перевертыш создает гротескные ситуации, позволяя Расплюеву по наущению Варравина обвинить Тарелкина в том, что он не человек, а оборотень и вампир, «засосавший насмерть» двух человек, и Тарелкина, и Копылова.

Игра с глаголом «оборачиваться» позволяет довести содержание спектакля до крайностей и предельных обобщений: а что, если и Тарелкин, и Расплюев, и сам генерал могущественной корпорации Варравин и есть упыри и оборотни, настоящие, сказочные — не в переносном, а в самом буквальном смысле? В принципе, «Смерть Тарелкина» способна легко превратиться в нечто вроде «Интервью с вампиром», а-ля «Сумерки» от Стефани Майер. В спектакле Псковского театра драмы этого не происходит, режиссер остается в рамках жесткого бытописательства — абсурд предстает в нем как имманентное свойство самой жизни, самой повседневности, но как раз это и пугает еще больше и сильнее: неужели сама Россия «оборотническая» страна?

Сцена из спектакля.
Фото — Вадим Боченков.

Эта жуткая догадка-прозрение Сухово-Кобылина реализуется у Эрикссена в отсылке к самой истории державы, пережившей Перестройку и «шоковую терапию»: кто такие генерал Варравин и следователь Расплюев, как не «оборотни в погонах», вчерашние члены КПСС, цитировавшие наизусть тезисы марксизма-ленинизма, а ныне вороватые силовики, нашедшие применение своим талантам в джунглях дикого капитализма? И они готовы вновь обернуться, и не раз: из либерала в ура-патриота и обратно, из бандита в полицейского, из человека в зайца, медведя или волка… и так далее.

В спектакле есть один поистине шокирующий, до нервной дрожи, эпизод. Когда Расплюев в поисках «оборотней» наводит видеокамеру на зал, ищет «подозреваемых» среди публики, а лица зрителей, выхваченные из темноты, транслируются на экран, вдруг понимаешь, что «оборотнем» («врагом народа», «иностранным агентом») в России может стать каждый. В этом актуальность сатиры Сухово-Кобылина, гротеск которого вдруг оборачивается какой-то пугающей достоверностью. Мнимая по пьесе смерть Тарелкина в спектакле оказывается смертью настоящей: его буквально засовывают в гроб и закрывают крышкой.

Правда, у Эрикссена за этим сугубо натуралистическим планом мерцает, вернее, клубится, стелется инфернальное, адское измерение, возникающее, опять же, как один большой, развернутый и реализованный каламбур, ироничная звуковая игра с русским переводом названия культового фильма ужасов «Hellraiser» — «Восставший из Ада». Тарелкин произносит над своим пустым гробом поминальную речь: «Передовые получили перед, а задние получили в зад», — после чего Расплюев характеризует ситуацию с внезапно обнаружившимся вампиром Тарелкиным короткой народной дефиницией «жопа!». Наконец, выбивая из Тарелкина признание в «оборотничестве», он использует бутылку из-под шампанского по известному полицейскому назначению. Поэтому, когда в финальной сцене мы оказываемся вместе со всей троицей в подземном пёкле, каламбур продолжает «работать» и «цеплять» ассоциации: Ад — зад.

Что остается зрителю? Только одно: из этого Ада (зада) восстать.

Сцена из спектакля.
Фото — Вадим Боченков.

Комментарии 2 комментария

  1. Марина Дмитревская

    Это довольно подловатый спектакль. При этом прекрасно сыгранный, актеры вне всяких похвал, работают роскошно, хотя по «предлагаемым» режиссер работает средне: прекратили говорить про запах тухлой рыбы из гроба Тарелкина — и сразу ВАрравин и компания прекращают затыкать носы. А запах ведь идет… Неправдочка, в общем, по школе-то… Но играют достоверно, мощно — это делает спектакль еще более опасным.
    Перенос действия в 90-е, под портрет Ельцина (его бережно поправляет Варравин)…— исходное. Режиссер рассказывает нам про беспредел 90-х в 2021, когда ТОТ беспредел — манная каша по сравнению с 2021. И, типа, объясняет, когда все началось… Дружок, Хуго Эрикссон, была такая прекрасная формула «защищать защищенное, ограждать огражденное, обвинять обвиненное «, официозная сатира ж ла под этой формулой. Я не люблю 90-е и Ельцина, но под его портретом был не только беспредел, обвинять СЕЙЧАС 90-е — ну, самое время, на радость благоденствующему залу…. Я думаю, молодому режиссеру этим заниматься СТЫДНО. Можно поставить «Тарелкина» в исторических реалиях (уж если копать корни — не при Ельцине все началось… так что и тут неточность). Можно вообще не ставить. НО вот так трусливо прятаться за 90-е — мама моя… Все прям кипит… Тем более сыграно превосходно!!!! Когда такие прекрасные актеры так прекрасно играют лживые предлагаемые — это самое страшное…

  2. Евгения Тропп

    Честно вглядывалась, но ничего подлого не увидела. Соглашусь с автором рецензии Александром Донецким: здесь условное прошлое, никто не верит в 90-е годы на сцене, это уловка, «обман цензуры», которым защищался сам Сухово-Кобылин. Нету в спектакле разоблачения ельцинских времен, вообще не об этом речь. Главное, что в итоге доносит до нас спектакль — опасайтесь победившего Варравина, он генерал в штатском, он из ФСБ, ай-яй-яй и ой-ёй-ёй. Ооооочень страшно. Это настолько детский спектакль, что сам он себе ставит возрастное ограничение 18+, поднимаясь на цыпочки и стараясь выглядеть взрослее. Из-за чего 18+? Из-за пытки бутылкой?.. Но ведь решена эта сцена до немыслимой степени деликатно! Никто в эти реальные кошмары не играет всерьез. Стенка контейнера закрывается, и на крупном плане артист очень недостоверно изображает мучения, морщится и кряхтит… И правда, в театре невозможно показать чудовищные вещи прямо, и если уж пугать, приводить в ужас — то не таким приблизительным изображением «беспредела», а какими-то иными средствами.
    Перекройка на современный лад выглядит не вполне правдоподобно, ни за что не поверю, что дурачок-Расплюев (а в спектакле это именно недалекий, очень простой паренек) может понимать слово «мцырь» и что вообще подобная лексика в ходу у милиционеров. Даже самые дремучие из них не могут представить, будто есть какие-то вурдалаки, для этого у них нет ни образования, ни воображения, ни суеверий. Виктор Яковлев — Ох существует точно, его немногословный и закрытый персонаж как раз выглядит угрожающе и внушает чувство опасности. Но все-таки эти менты кажутся картонными, невсамделишными, и на экране — тем более, видна их шитая белыми нитками театральщина, а вовсе не «документальность». Череда допрашиваемых — кроме Дворника (Камиль Хардин) — словно пришли из сериалы «След» на 5 канале, и веришь им примерно так же, как этим экранным обозначениям людей. Тарелкин как персонаж вообще не очень понятен, он затерялся, текст роли сокращен, а актер, повторюсь, в большинстве сцен (кроме яркого начала) играет вполноги, не затрачиваясь. Выразителен его внешний облик, но сама идея оборотня-Тарелкина невнятна.
    Беда, по-моему, в том, что спектакль очень упрощенный, констатирующий общеизвестное. Играют прекрасные артисты Псковской драмы где-то на 20% своих возможностей. Говорю так, зная их талант и способность работать сложно, объемно, в прихотливом режиссерском рисунке — вспоминаю, например, «Реку Потудань» и «Село Степанчиково». Андрей Кузин — Варравин своей абсолютной органикой отчасти спасает дело, его герой становится главным в этой истории. И это решение (или сама собой случившаяся трактовка) придает актуальность и как раз отменяет подозрение в «подлости»: спектакль не о прошлом, а о неизменном и одновременно сегодняшнем. Только он ничего не открывает, не исследует. Доклад о том, что и так всем известно.

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога