Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

3 января 2024

ПОСТ-БЛЭК ДЖАЗ, ИЛИ ИМПРОВИЗАЦИЯ ОРГАНИЗМА

«Гость из USA». Пост-блэк мюзикл.
Площадка 51.
Режиссер и композитор Александр Артемов, текст Александра Артемова и Настасьи Хрущевой.

Режиссер Александр Артемов и соавтор пьесы Настасья Хрущева. Они прошли дорогу долгую. Дорогу собственной пьесы на 45 минут сценического действия. Дорогу своего лирического героя Джастина, гостя из USA. Дорогу андеграунда — самовысказывания. Дорогу содержательную. Дорогу культурную. Дорогу от Библии до Венички Ерофеева и всего того, что на пути от Библии до Венички и обратно.

Организм. Владимир Антипов. Клоун из театра «Организмы»: «Все клоуны делают это», «Клоуны в лесу»… Пришел в роль Джастина.

Театральный — красный, бархатный — занавес. Открывается.

Афиша спектакля.
Фото — архив театра.

Интро.

Ударные, бас, фурии в кокошниках у микрофонов, солист Владимир Антипов. Дым. Ничего не видно. Слов почти не слышно. Крики-вой-плач-стон.

Припев.

И наш парень удалой!
И наш парень удалой!
Ритм клубится — рассеивается.

Куплет.

Владимир Антипов. В центре сцены, с американским акцентом, в кепке, с гармонью на груди, на крике:

…последнее, что я помню, моя мать, иссохшая американская жилистая фермерша, искала меня. Нашла уже почти мертвым. Увидев меня, она строго произнесла: «Ты отправишься в Россию, Джастин. К двум моим старым приятельницам, Надежде и Галине. И ничего не говори, Джастин. Ничего не говори. Ты отправишься в Россию. К Надежде и Галине, моим двум старым приятельницам…»

…Надежда и Галина склонились надо мной и произнесли: «Держи баян и тряси его! Тряси баян, Джастин, тряси баян! Это то, что должно сопровождать твой путь. Играй шибче! Играй жалче! Играй громче!»

Лодка несет Джастина: USA — Россия.

Куплет — припев, куплет — припев.

Джастин играет шибче, он играет жалче, он играет громче. Куплет. Про радостника, про его жуткую улыбку, про его жуткий смех, который отражался от воды до неба, заставлял звенеть тяжелый воздух и солнечный свет. Припев. Джастин играет шибче, он играет жалче, он играет громче. Куплет. Про девушку, деву-болотницу пустоголовку, которая принесла экстаз, удушение и напоила странным сверкающим молоком, которое выливалось потоками из ее огромной белой груди. Припев. Джастин играет шибче, он играет жалче, он играет громче. Куплет. Про бледного коня с восемью ногами и тремя глазами, который скакал абсолютно бесшумно и подарил странный подарок, подарил Джастину третий глаз. Припев. Джастин играет шибче, он играет жалче, он играет громче. Он приготовился к последнему куплету: к песне. К песне, которая основа мира, сердцевина государственного устройства. К песне, которой можно сдвигать горы, менять направление рек и ветров, запускать вспять течения и формировать тайфуны, оживить восемь умерших слонов, столкнуть созвездие Близнецов и созвездие Тельца.

Если для этой песни Джастин сможет найти правильное соотношение звуков, определить ритм и темп, рассчитать пропорцию куплета и припева.

Артемов нашел, определил и рассчитал. В тексте — песне Джастина. Этот текст, эта песня — самая мощная из тех, что написали Артемов и Хрущева к своим спектаклям.

Выборка ассоциаций в этом тексте не произвольная и без доминант, все здесь — фольклор советской эпохи, библия советской эпохи, отложенное, как особый культурный код. Джастин, лирический герой этой песни, очевидно, постсоветский интеллигент, постсоветикус, пост-Веничка Ерофеев — как и создатели спектакля. Джастин уже не Веничка — а судьба Веничкина. Джастин не знает, куда несет его река, — в своих куплетах и припевах он плавает и циклится по цепочкам ассоциаций.

Александр Артемов, оттолкнувшись от Венички, пытается уйти вглубь — к другим менталитетным слоям. К глубинным архетипам. К чистым ассоциациям. Это стилистически чистая вещь — песня Джастина и текст Артемова и Хрущевой.

Очень культурная песня — для тех, кто культурный, для тех, кто пост-Веничка, для тех, кто наследник советских котельных. Докультурное — для тех, кто, впрочем, тоже культурный, тоже пост-Веничка и тоже наследник. Других не предусмотрено, потому что их нет — все культурные, все содержательные. И никто не отрекся — приставка «пост» в жанровом определении спектакля — только наследование игре ассоциаций.

С поправкой на «сегодня»: нет цепной линейности этих ассоциаций. Не дают протянуть цепочку. Выхватывают из одного, обрывают другой, не дают выстроить ряд. Но все это структурировано фольклорно-библейско-Веничкиным образом на уровне культурного кода. И все, на том же уровне — мифологическое-безвременное. Цикл, виток, новый оборот, замкнутый частушечно-фольклорным.

И наш парень удалой, и радостник, и бледный конь, и дева-болотница с молоком из белых грудей… «Трясти черный баян», на котором шибче, жалче и громче, — попробуйте построить цепочку! Что-то выхватывается и остраняется: в конце-то концов, Джастина в его пути рядом с Надеждой должна была сопровождать Вера, и двигаться все должны к любви… Все искривлено и вывернуто этой Галиной — в нашей особой национальной оптике.

Лодка несет Джастина: USA — Россия. Но нет перерождения и конечного пункта. В песне Джастина есть только русское Ничто. Груженое новыми ассоциациями и никуда не ведущее Ничто. Ведущее в никуда: русский лес, медведи и рыжие лисы, поля и леса, желтая пыль дорог, девичьи сарафаны, туманы на рассвете и багряный закат, низкий дом с голубыми ставнями.

И синяя река.

Которая несет в русское беспредельное Ничто. Из которого не выбраться.

Нужен посторонний. Посторонний энергетический вброс — к роли Джастина пришел Владимир Антипов. Который когда-то — в далеком начале 10-х годов нашего века — уже приносил в спектакль Артемова «Так сказал Стас» энергию разрушения. И опять оказался зачем-то нужен.

Сейчас Антипов — клоун. Из «Организмов». Клоун, который, наверное, все-таки никогда не переставал быть клоуном. Пришел сюда — пришло тело, организм, который явно не хочет жить Джастином, собранным из набора ассоциаций в их ритмической структуре.

Появляется странное ощущение: Антипов и огромный текст Артемова и Хрущевой друг с другом как-то не совпадают. Антипов кажется заведомо врозь с тем, что от Библии до Ерофеева. И текст, и его ритмическая структура — как будто не клоунско-антиповские. Появляются невесомые ритмические отклонения: странные полуполупаузы, какие-то растянутые звуки уклоны-остановки-передышки — в очень жесткой ритмической структуре.

Чем дальше движется текст, тем больше пытаешься вглядеться в лицо Антипова. Хотя никакого лица нет и не предполагается: темно, дым и на сцене, и в зале, а на актере — слабый свет прожектора, который оставляет от исполнительского тела лишь «бюст». Но это невидимое и спрятанное лицо — Антипов как будто хочет его сыграть. Лицедействовать. И усы — единственное, что выдает Антипова, — они, правда, как-то против Джастина, против этой безликости в ритмической структуре ассоциаций. Усам Антипова, очевидно, больше идет клоунский белый грим или красный нос.

Не задуманные, кажется, сбивки могут оказаться недочетами премьерного показа. Но Антипову все-таки явно хочется другого — всем телом, а не выкроенным, обрезанным по пояс, мимикой, которая спрятана, и голосом, от которого хотят ритмической пульсации ассоциаций. Нет, но очень хочется: клоунского оскала, который спрятан под усами. Который не осмеяние, не мимикрия и даже не оптимизм. А отсутствие содержания. То, что делают клоуны: ребята, вы напрягайтесь — хоть на горе, хоть на тоску, хоть на радость, хоть на беду. Хоть про быстру реченьку, хоть про Ерофеева. Я не состою из ассоциаций «конь бледный», «радостник», и я не изнанка. Я клоун, я подленький организм, но — живой — организм. Я — снятие.

Между Антиповым и Джастином — попытка драматического. Там, где 45 минут сценического действия — попытка вытащить энергию, попытка дать энергетический вброс: крик, 45 минут крика Антипова. Это обращение Антипова к Джастину: крик, который дистанцирует сам по себе. Крик, который энергия, поставлен против слов, музыки, художественных языков и их ассоциаций, потому что ассоциации не обладают энергией, энергетическое не порождают.

А крик — да. Клоунская маска Антипова обращается к Джастину, который от Библии до Венички Ерофеева, в крике. В этом крике — самое простое: «я не хочу». В ритме этого «не хочу», во всем телесном, обрезанном до пояса, — крик «не хочу». Антипов пришел с другим.

Но энергия вязнет, она не нужна или — бессильна. Дальше только остаточные явления человеческого несогласия.

Но все-таки несогласие — тоже энергия. Энергия, которой нет в Джастине. То, чего все-таки хочется Артемову и Хрущевой: они хотят сказать «нет» культуре, вырваться из нее. Вырваться к глубинам. Вырваться из структуры в импровизацию. Они не могут — раз за разом. Ведь их песня — песня Джастина: правильное соотношение звуков, правильный ритм и темп, правильная пропорция куплета и припева. Очень культурная песня — песня Джастина. Чтобы вырваться, нужен клоун. Вброс со стороны. Который со своим клоунским если и не вырвется, то скажет «нет». Который попытается начать тот самый «пост-блэк»: уже не про игру ассоциациями отдельных «пост» и «блэк», а импровизацию ритма.

В указателе спектаклей:

• 

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога