Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

5 февраля 2024

ЛЕВ ТОЛСТОЙ И НАШЕ КАКОЕ ЕСТЬ

«Воскресение». Л. Н. Толстой.
Новая сцена Александринского театра.
Режиссер Никита Кобелев, сценическая адаптация текста Дмитрия Богославского и Никиты Кобелева, сценография и костюмы Наны Абдрашитовой, художник по свету Игорь Фомин, видеохудожник Илья Старилов, композитор Николай Попов.

«Воскресений», сыгранных и грядущих, в нашем богоспасаемом (ой ли?) театре сегодня столько, что впору сказать «семь пятниц на неделе».

Почему — понятно.

Лев Толстой в известном смысле брутальный автор: называет вещи своими именами. Театр припадает именно к этому свойству классика. Именно оно жгуче востребовано — разве нет?

Сцена из спектакля.
Фото — Владимир Постнов.

«Судьба человеческая, судьба народная», связанные в узел, — это Пушкин, уже недостижимый космос. А тут у Толстого скальпелем вскрыта жизнь светская, деревенская, офицерская, арестантская, чиновная. Брошенные малютки, рауты, суды, марьяжи, каторжные будни. Разврат в деревне и в городе. Весна в городе: парадокс, оксюморон, момент истины.

И вот сюда, в нашу реальность, которая едва не отменяет себя сама, — Лев Толстой со своим скальпелем. Именно сюда.

Все, что делает Тихон Жизневский в спектакле на Новой сцене Александринского театра, — играет, может быть, одну десятую «толстовского Нехлюдова», каким этот персонаж существует в культуре уже 135 лет. Но это та десятая доля, которая сегодня перевесит груз мхатовской классической театральной традиции. Многозначительность тут саднила бы неуместностью. Жизневский именно что «не настаивает»! («Не настаивай!» — совет Анатолия Равиковича молодому Александру Новикову…)

Кстати: тут одновременно и следование Толстому, и расхождение с ним. Как четко (скальпель!) рисует Толстой утро князя, словно в лупу, фиксируя все его холеные навыки. Потом у Брехта сценическое обряжание Галилея будет значимым театральным жестом. Но и у Толстого то же: ритуал закупоривает и одновременно взнуздывает живого человека для жизни в «свете». Так вот, этого в спектакле Кобелева нет, а есть еле слышная, но все же уловимая, внятная — растерянность такого, казалось бы, комильфотного человека. Он не знает еще, в чем дело, но опоры нет, ни в чем. Передано важное: этот Нехлюдов не захлопнут светской ролью как маской, существенна его внутренняя незакаменелость.

Сцена из спектакля.
Фото — Владимир Постнов.

Ольга Белинская почти неотступно на сцене, играет его покойную мать, неистощимую на здравые сентенции. Вот уж кто запечатан наглухо, неумолимо — но тем подчеркнута молодость героя, его попытка сбросить оковы — статусные, фамильные.

Если Нехлюдов «незавершен», наощупь движется навстречу своему обновлению, то Катюша Маслова у Анны Блиновой обрисована, как резцом, четким и выразительным штрихом. От юной одушевленной пейзанки скоро не останется следа.

Ну да, мы же видели феноменальную Анну Блинову — Нана! Но здесь то и не то. Воочию видишь метаморфозу: душа ушла в подполье, но что осталось — это и не ломаная кукла, а жесткое, без сентиментов, существо. Требовательно просит Нехлюдова помочь — сокамерникам, другим арестантам, обманутым гастарбайтерам — да, были там и такие.

Дмитрием Богославским и Никитой Кобелевым спектакль «скроен по косой». Буквально: не по прямой логике, и швы пока морщат. Все актеры, кроме основного дуэта — Анны Блиновой и Тихона Жизневского, — играют здесь по несколько ролей. Принципиально, что все это фигуранты дурного театра; с беспощадной страстью вскрыты, как язвы, реальные мотивы, стоящие за тупым своекорыстием и безразличием к судьбе ближнего — что в суде, что в светской жизни. Актеры — Игорь Волков, Елена Немзер, Ольга Белинская и другие — сознательно обходятся без полутонов для разных своих воплощений.

Сцена из спектакля.
Фото — Владимир Постнов.

Декорация, фронтально развернутая в зал, являет собой нечто вроде вагона в разрезе. Решение пространства компактно и в то же время дает ключ к динамическим и значимым переключениям места действия. Поворотный круг не просто представляет попеременно светские и арестантские сцены: это содержательные перевертыши, метаморфозы.

Во втором действии «в поезде» Нехлюдову, следующему за Катюшей в Сибирь, попутчики представляют одну за другой две истории — буквально, блиц-зарисовки двух толстовских шедевров — «Отца Сергия» и «Крейцеровой сонаты». Сюжеты-притчи с обращением блудницы и с бесконечным самоистязанием убийцы своей жены (соответственно, Андрей Матюков с Александрой Большаковой и Иван Трус с Анной Селедец), поданные даже не без гиньольно-иронической подсветки, призваны объективировать историю Дмитрия и Катюши. Повторяю, композиция спектакля сшита «по косой», и, надо думать, сценически еще многое может и должно проявиться, срастись. Лоскутность, разномастность средств еще докажет свою эффективность.

Реально пространство действия в то же время едино, со сквозящим, тянущимся за «окнами поезда» российским пейзажем.

И тут проблема. Последний роман Льва Толстого — если можно так сказать, итоговый. Великий автор успевает высказаться максимально и максималистски о глубоком несовершенстве того, как устроена современная ему жизнь. Оказалось, абсолютно актуально и для нас сегодня. Но он взялся писать роман, почувствовав вновь охоту написать «художественное». Великое полотно «Войны и мира» вобрало волшебным образом и толстовские генерализации, касающиеся философии истории, и виртуозную разработку «диалектики души». После была еще и «Анна Каренина», было многое.

Сцена из спектакля.
Фото — Владимир Постнов.

Но что делать сегодня театру с «Воскресением»? Одна за другой сцена припадает сегодня к Толстому, стоит в очереди за его суровыми вердиктами о религии, любви, суде, законах… Сегодня востребована именно брутальная, суровая сторона классика. Но Толстой же занимался и тут — с тем же бескомпромиссным скальпелем! — внутренним человеком, этой самой «диалектикой души». Ведь недаром Блок, оплакивая уход Толстого в 1910 году, писал: «…с Толстым умерла человеческая нежность — мудрая человечность».

В спектакле кроме двух упомянутых инъекций иной прозы великого классика есть еще явление «Арзамаса» — незаконченной и, пишут, автобиографической вещи Толстого. История о несостоявшейся хитрой сделке с покупкой дома переворачивает душу человека настолько, что он теряет рассудок… Дерганый, задыхающийся монолог «Сумасшедшего» отдан Игорю Волкову — на чью долю приходятся в постановке линии совсем иных, пошло-благополучных персонажей. Это, пожалуй, значимый ход: душа как таковая терпит крушение.

Не менее значим как будто и никак не акцентированный проблеск противоположного, буквально катартического смысла. Катюша — Анна Блинова реагирует долгожданно и светло, когда Дмитрий Нехлюдов, наконец, начинает ее слышать, способен сознательно ее — отпустить.

Т. Жизневский (Нехлюдов), А. Блинова (Катюша Маслова).
Фото — Владимир Постнов.

Но эти два момента не образуют самостоятельного мотива. Вообще с толстовской аналитикой душевной жизни сцене справиться не просто. Театральная материя не угонится за недостижимой пластичностью толстовского слова. Сейчас на первый план выходят его «генерализации». Мы видим частного и, наконец, честного человека в жерновах глубоко несовершенной, неправедной государственной и социальной машины; этого сегодня оказывается довольно: Лев Толстой 2024 года.

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога