«Утиная охота». Магнитогорский драматический театр им. А. С. Пушкина. Режиссер Александр Фонарев, художник Алена Ромашкина

Зилов в спектакле Александра Фонарева болен. Болен серьезно. Режим ли, неустроенность жизни (при всем внешнем ее «богатстве»), навязчивая нелюбовь и неспособность к любви, а может, просто — биохимия мозга с недостаточностью, скажем, серотонина ли, дофамина, норадреналина… стали причиной глубокой депрессии Виктора З. Да и насколько важны причины, когда жизнь разрушают следствия?

Начинается все с незамысловатого пролога: отец Зилова учит сына стрелять по уткам. В этом совместном времяпрепровождении проявляется скромная и скупая отцовско-сыновья любовь, в нем же заключена причина зиловской одержимости охотой. С детства маленький Витя по уткам попадать отказывается, но охоту не пропускает — во имя скупой и скромной, отцовско-сыновьей.

Сцена из спектакля. Фото М. Дмитревской

Алена Ромашкина сочиняет поэтическое пространство застоя — вся сцена буквально наполнена водой (то ли последствие сорокадневного потопа, посланного за зиловские грехи, то ли ирония над «утопичностью» происходящего, а может, просто — метафора жизненного болота, из которого не выбраться и которое не осознать). На задник транслируется серый туманный пустой пейзаж, в котором изредка мелькают силуэты пролетающих где-то уток. Неуточненное, как бы мифическое пространство потопа/ застоя/болота обретает тут нужный контекст, когда на сцене оказываются определенные предметы — не полноценные декорации, но обозначения. Так, зеленая тахта и белая оконная рама — «восемнадцатиквадратная» комната Зиловых, входная дверь — подъезд Веры, деревянный стол — Центр бюро технической информации, металлическая койка — комната Саяпиных и так далее и так далее.

Каждое действующее и бездействующее лицо эту ситуацию потопа безоговорочно принимает и игнорирует любые неудобства. Абсолютно все находящиеся на сцене обуты в высокие резиновые сапоги (лежат ли они вдвоем на одноместной койке, ссорятся ли, сидя на тахте, борются ли за женщину у подъездной двери, пытаются ли заняться примирительной любовью).

«Плавунец». Г. Лубнин

Именно пространство толкает Зилова к воспоминаниям, провоцирует реконструировать произошедшее. Натыкаясь на тот или иной предмет, он тут же принимает предлагаемые и воспроизводит нужную сцену — это не его похмельные флешбэки, это вакуумное место застоя, репрезентующее само себя.

Траурная музыка тут — песня художника-концептуалиста и музыканта Гаврилы Лубнина «Вода». Экзистенциально-печальный голос, наложенный на сложные гитарные риффы, в сочетании с мелодраматично-ироническими рифмами становится поистине траурным лейтмотивом спектакля — глубокого мужского депрессивного эпизода, когда «реже смеюсь и чаще плачу» и звучит, и играется, и актерски воплощается. Андрей Майоров будто играет лирического героя Гаврилы Лубнина — всех сразу: персонажей картин, героев песен — глубоко несчастных, брошенных всеми (главное — оставленных самими собой), но не теряющих язвительного прищура, все время находящихся в ситуации розыгрыша жизни/смерти. Незаполненность картин Лубнина, их аскетичность, плоскость, графичность определяют внешнюю и внутреннюю «пустоту» мира — внутреннего и внешнего. Это не полноценные люди, но контуры людей, они балансируют между жизнью и смертью, смехом и плачем, лиричностью и трагичностью. Так и пространство Алены Ромашкиной — осмысленно пустое, бережно оставленное. Это же играет Андрей Майоров — легкомысленную глубину, сознательную опустошенность, всеобъемлющую тоску. Весь спектакль Александра Фонарева строится на этом лубнинском мироощущении задорной бессмысленности всего.

А. Майоров (Зилов). Фото из архива театра

Жизнь Зилова — симулякр. Шаржированный портрет вампиловской реальности обретает черты фотореалистичной карикатуры на застойные шестидесятые, со всеми бытовыми подробностями, коммуникативными особенностями, настроенческими штрихами. Зилов в спектакле Александра Фонарева живет в бодрийяровской гиперреальности. Подтверждение этому — режиссерская игра в натурализм. С обливаниями кипятком, застрявшими в горле рыбными косточками, сгустками выкидыша, литрами выпитой водки, вызывающе торчащими через тонкую обтягивающую кофточку сосками и прочее и прочее.

Режиссер компенсирует сложность внутренних переживаний главного героя избыточными зарисовками легкомысленной реальности остальных персонажей пьесы. Фонарев смело дописывает сюжеты каждого, разворачивая микрожизни в макроистории.

Сцены из спектакля. Фото из архива театра

Трагический психологизм тут прикидывается легкой комедийностью — из-за большого количества характерных персонажей, откровенной клоунады, импровизированных актерских шуток. Пожалуй, главным комическим персонажем спектакля является, как ни странно, Кушак (Кирилл Копылов) — молодой (значительно моложе Зилова—Майорова) забитый инцел с потной зализанной прической и неприятными усищами. Копылов играет ужасно глупого и беспомощного, аморфного и конфузного «начальника».

Много сценического времени уделено Валерии Саяпиной (Алла Вотякова) — презабавной глубоко беременной волевой женщине с высокой прической, которая занимается окучиванием Кушака с целью получить долгожданную жилплощадь. Так, в спектакле есть полностью этюдно сочиненная практически клоунская сцена футбольного матча, на который в качестве наказания Саяпину (Игорь Иголкин) пошли Валерия с Кушаком: Алла Вотякова аккуратно стелет газетку на сидение трибуны («Мало ли кто до меня тут сидел!»), суматошно роется в сумочке (куда на протяжении всего спектакля собирает все, что не приколочено), достает целлофановый кулек с пивом, сушеную рыбу и буквально заталкивает этот элегантный набор в Кушака — тот, естественно, давится рыбной костью, Валерия спасает ему жизнь и получает желанное.

Или замечательная сцена новоселья, когда Валерия приходит смотреть квартиру Зиловых с рулеткой, торчащей из ее бездонной дамской сумки, словно собственной пуповиной обвивает чужие завидные квадраты.

А. Майоров (Зилов), Н. Панов (мальчик Витя). Фото из архива театра

Или сцена со «счастливым» супружеским ложем, когда муж с женой пытаются улечься валетом на одноместной койке — он в стельку пьяный, она на девятом месяце. Тогда легкомысленная веселость героини Аллы Вотяковой вдруг сменяется экзистенциальной осознанностью, звучащей во фразе «Когда все это закончится?», произнесенной прямо в зал — трагически открыто.

А. Майоров (Зилов), А. Дашук (Галина). Фото из архива театра

История Зилова и Галины тоже несколько изменена — еще перед новосельем Галина (Анна Дашук) пытается сказать мужу о своей беременности (нам на это намекает жадное поглощение ею мела и неожиданный рвотный рефлекс при появлении Веры в ужасно сладких духах). Беременность она не прерывает — ей лишь снится сон о страшном выкидыше, который есть проекция ее страхов. Уходит она от мужа (делает это, надо сказать, без злости и без удовольствия — с большой досадой и неуверенностью) беременная. Сложность их взаимоотношений — в крепкой дружбе, противоречащей любви. Перипетийный момент их истории — его нежелание ребенка, такое неожиданное для Галины. Дашук сочетает в себе детскую непосредственность и женственную зрелость, жизненную мудрость и бытовую легкость, ее Галина напоминает арбузовскую Таню, повзрослевшую и приземленную.

А. Дашук (Галина), А. Майоров (Зилов). Фото из архива театра

Вера (Дарья Спиридоненко) представлена здесь недолюбленной и одинокой, она испытывает дефицит внимания, поэтому приходит на ново-селье в откровенном наряде, обли-тая парфюмом и, не получая должной реакции, постоянно обращается в зал. Ее отношения с Кузаковым (Иван Погорелов) кажутся вполне счастливыми и спокойными — он по-рыцарски спасает ее, пьяную, от неизбежных падений и видит в ней что-то, что не могут увидеть другие сквозь толстый слой вульгарной штукатурки.

Сцены из спектакля. Фото из архива театра

Ирина (Анастасия Калинникова) — чистый ребенок, настолько невинный, что порою сомневаешься в легальности их с Зиловым отношений. Она для него совершенно ничего не значит — не значит даже больше, чем остальные. Ирина как-то органически раздражает своим весельем, навязчивой активностью, подвижной мимикой и тонким детским голосом — как бы являясь своеобразным катализатором ментального мазохизма для Зилова.

Официант Дима (Данила Сочков) здесь незаметный двойник Зилова — спокойный и отрешенный, правильный и ненавязчивый. Он, кажется, смог преодолеть зиловское состояние, уйдя с головой в «утиный эскапизм».

Сцены из спектакля. Фото из архива театра

Зилов же от охоты попросту отказался — и это, наверное, стало главным маркером его тяжелого состояния. К этому моменту глаза Зилова—Майорова сделались не просто стеклянными — хрустально отрешенными, ничего не выражающими. Актер сумел передать глубокую внутреннюю пустоту и невозможность желания жить. Устроившись на своей зеленой тахте с ружьем, он долго прицеливался в самого себя, пока не догадался постелить газетку — чтобы не запачкать мебель к приходу жены. В последний момент его спасли Саяпин с Кузаковым («У тебя же все есть!»), Дима же молча выпил бутылку водки, будто заранее простившись с другом.

Сцены из спектакля. Фото из архива театра

В попытках выявить первопричины всеобщей неустроенности режиссер вводит тему детства — наиболее уязвимую и зависящую от внешнего не/благополучия. Помимо мальчика Вити (он же — Витя в детстве на охоте с папой Зиловым) в спектакле фигурирует целый хор мальчиков «Соловушки Магнитки», все как на подбор — в красных галстуках и желтых резиновых сапогах (они здесь — символ детства, а не эпохи). «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек», — запевают ребята из-под (дирижерской) палки деспотично-карикатурной руководительницы хора (Лира (Лямкина) Андреева), пока вокруг безумствуют несвобода и духота.

Сцены из спектакля. Фото из архива театра

Третья музыкальная тема (и последняя) — песня «Let It Be» группы «The Beatles», которая звучит во время разыгрыша похорон Зилова в его воспаленном/предсуицидальном/ похмельном сознании. Она здесь по сути — в согласии с неизбежностью конца. Так оно и будет / Пусть будет все как есть / Оставить все как есть / Будь что будет — и еще множество синонимичных переводов такой простой и такой фаталистичной строчки. Это саундтрек повиновения, покорности и неборьбы.

С первых минут спектакля становится очевидно — этот Зилов не может не умереть. У этого Зилова хватит воли покончить с жизнью — не из-за сложноустроенного внутреннего «я», а вследствие диагноза. И ничего нельзя сделать в этих предлагаемых — лишь позволить этому случиться.

Let it be…

Август 2025 г.