«Три мушкетера и я». Национальный театр (Прага).
Режиссер Дмитрий Крымов, художник Петр Вознесенский

Зал Сословного театра (Ставовске дивадло) в Праге, одна из сценических площадок Национального театра, где в конце мая состоялась премьера новой работы Дмитрия Крымова, — камерный и уютный, как кукольный домик. Сразу вспоминаешь старые, казавшиеся волшебными театры ленинградского детства: ложи, ярусы, бархатная обивка, старинная хрустальная люстра, расписной потолок — пространство знакомое и привычное, когда-то давно воплощавшее для меня само понятие «театр». И хотя с тех пор время и опыт изменили мои представления, очарование старых залов по-прежнему мгновенно размягчает сердце, наполняя его почти ностальгическим ожиданием чуда, сказки.

Как же здорово, что спектакль «Три мушкетера и я» Дмитрия Крымова вышел именно в этом месте — в том самом зале, где двести с лишним лет назад сам Моцарт дирижировал своей оперой «Дон Жуан», в старом театре, куда дойти можно только пешком, почти запутываясь в извилистых улочках такой же старой Праги. Все совпало, в чем-то зарифмовалось и случилось — и сказка, и чудо, и ТЕАТР. И стены, несомненно, помогли.

Гаснет свет, и спустя мгновение по периметру сцены щелкают зажигалки и вспыхивают огоньки сигарет, мерцающие, как светлячки в ночном лесу. Вдалеке, в самой глубине, по центру, открываются двойные филенчатые двери, ведущие на улицу. И прямо с брусчатой площади Фруктовый рынок, из этой самой старой Праги, входит современный мальчик лет десяти с большим школьным рюкзаком. В контражурном луче еще по-июньски яркого вечернего света он проходит на авансцену. Там, медленно поднимаясь из-под пола, появляется письменный стол — да, тот самый, из детства детей прошлого века. Мальчик бредет мимо сидящих в глубине сцены людей в черной униформе — они-то и были теми самыми светлячками, а за его спиной неспешно захлопываются двойные двери — одна, другая, третья…

Мальчика поочередно играют Якуб Бартак и Теодор Слама: первый — мечтательный и тон-кий, второй — энергичный и решительный. Мальчишка ставит рюкзак на стол и начинает выкладывать из него книги. Книг оказывается невероятно много — рюкзак будто бездонный (Крымов никогда не упускает шанса сочинить фокус), он заваливает ими всю поверхность. Идет в туалет — унитаз и умывальник, как и стол, чудесным образом поднимаются из-под сцены. Моет руки, не найдя полотенца, привычным жестом вытирает их об штаны — все эти движения позже повторит Папа, вернувшийся с работы. В конце спектакля, под «Колыбельную», вспомнишь два эти эпизода, и сходство жестов уже не умилит, а кольнет сердце неизбежностью — «и станешь ты — как папа»…

Но пока до этого далеко.

А Мальчик замечает Кошку.

Кошка, его лохматый друг и верный участник всех его приключений, — кукла. Ее ведут трое кукловодов — те самые люди в черной униформе. Вся эта театральная команда — человек тридцать-сорок: кукловоды, монтировщики, актеры, массовка, суфлер — особенные. Они одновременно и актеры, и персонажи, и рабочие сцены. Подобно декорации, сочиненной Петром Вознесенским, где, как в мечтах или в воспоминаниях, из ничего вдруг сами собой строятся целые комнаты, а предметы материализуются (ну хорошо, поднимаются из сцены) или исчезают, стоит только о них подумать или забыть, — люди в черном появляются, когда нужны. Они подсказывают слова, приносят реквизит, утешают Кошку, становятся гвардейцами или гостями на дне рождения, всего не перечесть. И незаметно исчезают, возвращаясь на свои места — ждать, когда и в каком качестве они опять понадобятся.

Они — волшебники, посредники, болельщики, друзья и верные помощники Мальчика и Бабушки, с увлечением и готовностью включающиеся в любую предлагаемую игру, превращая ее в реальность.

С одного из стульев встает человек с виолончелью, Штепан Дртина, музыкант оркестра Национального театра, и начинает свою импровизацию. Его виолончель сопровождает героев на протяжении всего спектакля, реагируя на каждое движение, на каждое действие, на эмоцию — сомнения, радость, ожидание, обиды. Она дышит вместе с героями и в то же время комментирует происходящее — то сочувственно, то иронично, создавая особое, магическое, насыщенное театром и игрой, измерение.

Крымов выстраивает действие как историю в истории. Сначала кажется, что мы наблюдаем сюжет до боли узнаваемый и универсальный: живет на свете Мальчик, у него есть любящие родители — заботливая и вечно уставшая Мама (Маркета Дергелова), которая после работы то сумки из магазина тащит, то суп варит, то за кошкой подтирает, и Папа (Филип Каньковский) — вечно на телефоне, озабоченный строительством и обустройством какого-то музыкального центра. За обедом Папа спрашивает сына: как математика? Вялый ответ: нормально. Как английский? — Да нормально. А что с бабушкой делали? И тут Мальчик вскакивает, отбирает у виолончелиста смычок и, размахивая им как шпагой, носится по сцене — переполненный, взбудораженный пережитыми историями. Но Папе некогда его слушать — снова звонит телефон.

Мир, в котором живут эти молодые родители, — взрослый, скучный и прозаичный; в этом мире моют руки, ходят в школу, делают уроки, вовремя ложатся спать и празднуют детский день рождения, приглашая на него толпу других взрослых.

Или — это все лишь кажется Мальчику, ведь то, что происходит, мы видим именно его глазами. Он, конечно, чувствует себя одиноким, непонятым и позабытым, совсем как другой мальчик, стокгольмский, у которого от такой печали завелся Карлсон. Но наш-то круче, у него есть Бабушка!

Свободное цветастое ситцевое платьишко всех бабушек нашего детства, красный передник, тапочки-шлепанцы, слегка шаркающая походка, забранные в узел седоватые волосы. Она приносит внуку, листающему за письменным столом книги, яблоко, гладит его по голове и привычным жестом перебирает волосы — нет ли вошек. Ох, этот невероятно узнаваемый, почти автоматический, неосознанный жест наших бабушек, переживших и голод, и войну… Секунда, а за ней — весь прошлый век, и их жизнь, и наша.

Вероника Лазорчакова (Бабушка) виртуозно, точно, как-то молодо и залихватски легко играет пожилую женщину, которая только с виду старушка. Нет-нет да и сверкнет она вдруг взглядом — юным, заводным, хулиганским. Пусть ее шаркающая походка никого не обманывает — эта бабка — вихрь, увлекающий мальчика за собой, силища, с легкостью создающая и щедро дарящая ему новые миры, в которых она и творец, и командир. Ее слушаются все вокруг: и Мама с Папой, и команда людей в черном, и виолончелист, и суфлер, и Кошка, и, конечно, мушкетеры.

А она слушает и слышит своего Мальчика. И хочет успеть, как сказал Дмитрий Крымов в беседе со зрителями, «рассказать ему о главных ценностях, о дружбе и любви, верности и ревности, красоте». Она спешит научить его чувствовать, мечтать, творить и, если повезет, — видеть жизнь дальше супа.

И Бабушка читает внуку книги.

Под звуки струнного трио Шнитке — драматичные, тревожные, разрывающие обыденность, как будто кричащие «это важно, это главное!» — в глубине сцены сама собой стремительно выстраивается бабушкина комната. Бумажные обои на стенах, прикрытая клетчатым пледом кровать, письменный стол с зеленой лампой, заставленный книгами стеллаж, старый платяной шкаф со стопками книг наверху. И комната, и сам шкаф — портал. Во все неизведанные миры. Оттуда появляются герои книг, и туда же, в шкаф, все уходят, когда пора прощаться.

Комната — копия комнаты бабушки самого Крымова, той самой, про которую он рассказывает в спектакле «Все тут». Его бабушка, комиссар времен гражданской войны, читала ему книги, пела песни и, напялив на голову детское ведерко, фехтовала с ним на швабрах. «С фотографической точностью вижу себя, сгорбившегося на стуле, зажатом между шкафом и письменным столом, — а бабушка читает мне „Трех мушкетеров“, — рассказал режиссер в интервью изданию Национального театра „Фойе“. — По какой-то причине это воспоминание мне кажется невероятно важным, хранящим ответы на многие взрослые вопросы. Не знаю почему».

То, что и эта Бабушка тоже мо-щи недюжинной, становится ясно, как только она с внуком уединяется и начинает читать «Трех мушкетеров». Ее любовь и внутренняя сила, помноженные на безграничное доверие и воображение Мальчика, как духов, немедленно вызывают к жизни героев истории. Потолок комнаты будто взрывается, сверху и из шкафа с грохотом и криками в нее вваливается целая толпа — разгоряченные мушкетеры, лошади, гвардеец, кукловоды…

Крымов, конечно, не ставит роман Дюма. Сюжет, интриги, подвес-ки его мало волнуют. Важно лишь то, от чего когда-то сердце колотилось, как у д’Артаньяна в романе — «почти выпрыгивая из груди»; то, что врезалось в память и осталось навсегда. Четыре мушкетера и Миледи. Дружба, верность, отвага, честь, все за одного… Любовь, предательство, смерть…

Крымовские мушкетеры (Зденек Пишкула, Игор Орозович, Филип Бржезина, Павел Нешкудла) молоды, грубоваты, энергичны, у них нет ни голубых плащей с крестом, ни вычурных киношных манер, они кажутся настоящими. Точно такими, какими их представляет мальчишка, которому бои и приключения пока интереснее любовных историй. Бабушка и внук следят за поединком д’Артаньяна (Зденек Пишкула) с де Жюссаком (Михал Ржезны) с безудержным восторгом — размахивают воображаемыми шпагами, раздавая удары налево и направо, скачут на кровати, не в силах усидеть на месте.

Мушкетеры понятны и близки Мальчику: они в буквальном смысле говорят на одном с ним языке — чешском — и даже ругаются так, как, возможно, отважился бы ругаться и он, если бы очень разозлился, а рядом не было Бабушки. Эти четверо для него — и кумиры, и друзья. Атос (Игор Орозович) даже приходит разделить с ним трапезу, когда ребенок в одиночестве хлебает мамин суп. Мальчик предложит Атосу салфетку и даже суп, тот ему — кусок зажаренной курицы, пойманной в бабушкином шкафу, потом они вместе и поедят курицу, и покормят кошку, а напоследок Атос воткнет в край стола большой нож, а наш мальчишка — с другого конца — свой маленький перочинный, и иначе как братанием это не назовешь.

А вот про коварство, любовь и смерть Мальчик пока ничего не знает. Бабушка готовит его к сцене казни Миледи, как на последний бой, и аврально сгоняет всех, чтобы «создать атмосферу», — складывает у себя в комнате из книг церковь, заставляет Атоса крутить крестовину оконного переплета, чтобы была тень мельницы, за неимением сов гоняет монтировщиков за воронами (те с перепуга сначала, конечно же, приносят Кошку), потом обрывает и замыкает электрический провод — пропади всё пропадом, но молния будет! И вот она — та самая зловещая ночь над Армантьером!

После такой подготовки не удивительно, что, когда мушкетеры притаскивают плененную Миледи (Павлина Шторкова) на казнь, Мальчик с замиранием сердца прячется за стулом.

Кто это существо, оборачивающееся то монашкой, то невиданной красоты экзотическим цветком (художник по костюмам Ирина Воробьева придумала героине чудо-юбку-трасформер)? Кто эта неистовая женщина, которая дерется так искусно и яростно, что с ней не могут справиться его четыре сильных друга? Почему ее голос лишает их воли? И почему они разговаривают на непонятном языке — жетэм, лямур, жевузанпри? Крымов легко и остроумно обыгрывает клише «французский — язык любви», чтобы рассказать о первой, пока литературной, встрече ребенка со страстью и предательством. Потому и непонятен этот язык тебе, малыш, что его только предстоит выучить. А пока смотри — раз, и голова злодейки летит с плеч! И кровь капает в миску с недоеденным супом.

Потом Папа попробует суп и посетует, что этому борщу не хватает сахара. Пожалуй, не хватает.

Крымовский гротеск здесь не страшный, не зловещий, не «взрослый», не гиньольный.

Спектакль предлагает всем посмотреть на мир глазами ребенка — и этого вихрастого, что скачет по сцене с мушкетерами, и того, с которым бабушка строила шалаши и пела в них песни из своей комиссарской молодости, и того, что, может быть, еще сохранился в нас самих.

У всех слоев этой реальности — реальности внутреннего мира героя/автора — один общий знаменатель — театр, игра.

Когда Папе очередной звонок оказывается важнее рассказа Мальчика о его приключениях с мушкетерами, тот, надувшись, сбегает со сцены к зрителям. Вернуться его сначала робко упрашивает Мама — ты морковку в супе не доел. Потом Мама зовет Бабушку. Бабушка свистит в два пальца — и уже на авансцене вся команда вместе с Кошкой, и все наперебой, даже Кошка, уговаривают его вернуться. И только когда Бабушка строго напоминает внуку о Станиславском, о том, что театр — искусство коллективное, а он — профессионал и должен помнить, что от него зависят все, Мальчик лезет по креслам обратно на сцену.

Крымов не ломает четвертую стену, у него ее просто нет. Всё и все существуют в одном времени, месте и всегда; и это место — театр. Говорить о метатеатральности даже неловко — театроведческие определения кажутся искусственными рядом с тем, что живет и дышит так легко и свободно, перетекая через рампу, потому что все едино — и прошлое, и настоящее, и вымышленное, и врезанное в память навсегда.

Но за легкостью — сложная партитура, сценографическая и режиссерская. За сменой декораций иногда не успеваешь уследить, потому что все происходит одновременно: вот только что тут лежал труп гвардейца, куда он делся? На его месте уже стоит обеденный стол, и Мама ставит на него тарелку с супом. Предметы появляются иногда на несколько секунд: как, к примеру, унитаз — чтобы Арамису, человеку тонкого душевного устройства, было куда блевануть при виде отрубленной головы Миледи. (Хорошо, когда у режиссера есть нормальный бюджет и технические возможности. И чувство юмора.) Порой кажется, что в сцене заняты все имеющиеся актеры, как, например, во время поединка д’Артаньяна с гвардейцем — кто-то управляет лошадьми, кто-то хочет помочь и зачем-то приносит Кошку, кто-то просто азартно болеет. Суфлер, которую Бабка пинками прогоняет — не мешай! — норовит подсказать текст, а виолончелист — просто поспеть за всем. Хаос, ка-залось бы.

Нет. Если и хаос, то организованный, точный, и это при том, что актерская импровизация не только разрешена, но и подразумевается.

Мушкетеры, расквитавшись с Миледи, исчезают в бабушкином шкафу, как дочитанная книга. Папа с Мамой устраивают своему Мальчику день рождения — хлопушки, конфетти, толпа взрослых друзей, бумажные колпачки, трехколесные велосипедики в подарок, тортик. (Родители, вы серьезно? Я казнь Миледи видел, а вы мне велосипедик трехколесный и тортик?) Мальчик стоит посреди всего этого в огромной голове грустного плюшевого медведя и терпеливо ждет, когда же это дурацкое чужое мероприятие закончится, придет Бабушка и устроит, наконец, настоящий праздник.

И она приходит, и приносит в подарок «20 тысяч лье под водой» Жюля Верна.

Тут же посреди сцены всплывает огромный «Наутилус», и Бабушка натирает его до блеска полотенцем — запылился в ожидании. И чайки летят, и волны плещутся, и большой желток солнца встает над океаном — привет-привет, «Питер Пэн. Синдром», и под танго-фламенко Армика танцуют и машут красивыми, светящимися неоном хвостами экзотические рыбы. В самом конце одна прекрасная и экзотическая рыба сжирает другую, не менее прекрасную и экзотическую, а белоснежные чайки доклевывают, что осталось. «Это жизнь», — сказала бы, пожав плечами, героиня последнего крымовского спектакля «Метаморфозы».

Мальчика, уставшего, промокшего от морских брызг, укладывают спать, приносят ему под бок Кошку. Там, где только что стоял «Наутилус», снова — бабушкина комната.

Бабушка входит, устало снимает передник, складывает аккуратно. Вынимает шпильки, кладет сверху. У всех в зале замирает сердце — всё. Она пришла прощаться.

Но это была бы не наша Бабушка, если бы напоследок она не нацепила на себя бутафорский костюм лошади и, под «Танец рыцарей» Прокофьева, не понеслась бы по сцене, как по арене цирка, выделывая в воздухе акробатические трюки пришитыми к костюму тряпичными ногами. Пам-падам-падам-падам-падам-падам-падам-пам…

А потом она уходит. Навсегда.

В шкаф. Куда же еще? Это же портал.

Мушкетеры подходят к спящему Мальчику. Ставят рядом аквариум с золотой рыбкой и скрещивают над ним шпаги под нежную, трогательную мелодию колыбельной Карела Крыла.

Только в этой колыбельной все слова — страшные.

«Усни, сыночек мой, глазки скорее закрой — два васильково-синих // Сереть будут, как мышь, махоркой засмердишь и горечью полыни… // Простой рецепт на ложь потом себе возьмешь, потеря будет платой. // Пусть даже невредим, останешься один. И будешь ты — как папа…»

Верится, что, скрещивая шпаги, мушкетеры обещают Мальчику свою защиту.

И еще верится, что Бабушке удалось научить и дать ему все, чтобы он смог защищаться сам.

В этом спектакле нет драмы, травмы, пристального, мучительного всматривания в себя и в других. Есть нежность и бесконечная детская благодарность. Этот спектакль — как домик, который мы строили в детстве из одеял поверх стола, или как шалаш на даче. В него хочется спрятаться и остаться там.

В наше странное время Крымову удалось выдохнуть и поставить спектакль не про боль, а про счастье. Про память и свет. И, конечно, про любовь.

И про то, что он — бабушкин внук.

Июль 2025 г.