…СПАСИБО…

«Возвращение Чорба» — был его любимый рассказ Набокова. Вот так.

Его любимый рассказ Набокова (вот так), рассказ, по которому он даже делал пробу в институте, — рассказ, где человек после гибели любимой, умершей «именно такой смертью, чище которой ничего не может быть», едет по тем же местам, «где в течение свадебного путешествия они побывали вдвоем». Где побывали, испытывая счастье. («Испытывать счастье» — какое странное, странное выражение.) И он возвращается «к самым истокам своих воспоминаний». И ему кажется, что «если он соберет все мелочи, которые они вместе заметили, если он воссоздаст это близкое прошлое, — ее образ станет бессмертным». Не так ли теперь мы…

«Человек из рыбы». Сцена из спектакля. МХТ им. А. П. Чехова. Фото Е. Цветковой

«Господи, как же больно, ведь мы здесь гуляли с ним», — говорит Маша, когда мы встречаемся с ней в Софии в парке, в парке напротив театра Ивана Вазова. Тринадцать лет назад он ставил там «Утиную охоту». А за несколько дней в этом парке они гуляли вчетвером — он, Маша и их дети; испытывали счастье. За несколько дней до его кошмарного, кошмарного, кошмарного ухода. Редчайший, почти неслыханный случай… и, может быть, ничего не может быть чище вот такой именно смерти… Слова из его любимого рассказа Набокова. На кой черт он так срочно, так экстренно и необоримо, так весь целиком, без остатка понадобился бездне, с которой он всю жизнь говорил? Из которой нам приносил все эти образы и всю эту бездонность.

Мы на лавочке в городе, куда она вернулась с его телом. Мир все тот же, нет, это мир без него. Мы сидим, бьют фонтаны, целуются пары, растет трава, его тело лежит в софийском морге. 13 августа. Мы плачем, и все, кто его любили, плачут или не могут, но хотели бы заплакать — в Петербурге, Москве, Красноярске, Перми, Воронеже, Берлине, Париже, Белграде, Барселоне, Риге, Вильнюсе, Буэнос-Айресе, Ереване… Список городов никто не прочтет до конца. Если бы этот мир был хоть чуть справедливее, во многих этих неперечислимых городах шли бы его спектакли… «Он заслужил покой, он, как никто, заслужил покой», — мысленно твержу, как ман тру, чтобы вынести; но рот кривится и сипит одно: «Несправедливо». Ужас и абсурд.

Ю. Бутусов. Фото В. Луповского

Заметка на полях: пляж, где волна вынула из него жизнь и вернула на берег его тело (это правда так — вынула жизнь и вернула тело — правда), — самый опасный пляж в Болгарии. И об этом во всей округе нет ни одного предупреждения. Линчевский, кинговский городок, ловушка с нарядным фасадом. Декорация, за которой пучина. Облицовка зияния. Извечная эта оппозиция земного и хтонического, шаткая ширма, как пресловутое покрывало аполлоновской образности, наброшенное на абсурд и ужас подноготной мироздания. Первооснова трагедии. Было б, конечно, правильно, чтоб на пляже этом, на отмели времен, на литорали гибели установили табличку в память. О том, что здесь утонул… Утонул он. Утонул гений. Гений русского театра. Гений театра. Любимый, любимый, любимый… но все же не признанный до конца. Все больше сталкиваемый в неприкаянность. Увы. Увы… Такие таблички бывают в горах, посвященные альпинистам, которые восходили на слишком крутые вершины. Такая должна быть и у него. У него, кто заглядывал в слишком глубокую бездну. Утонула Вселенная. Утонул человек. Предшествующий человек утонул на этом пляже 7 августа — за два дня до него. И если бы линчевский, кинговский городок имел мужество, чтобы признать опасность своих пляжей, то возможно… Нет, не давать себе думать об этом!

«Испытывать счастье» — какое странное выражение. Испытывать на прочность? Как истребитель? Как характер? Проходить испытание счастьем? Он, так терзавший себя, так даривший других, был достоин в награду счастья — 100%. Но бездна столь ревнива. Столь ревнива. Редчайший, почти неслыханный случай… и, может быть, ничего не может быть чище вот такой именно смерти… Слова из его любимого рассказа Набокова. Волна вынула из него жизнь и вернула на берег тело. «Даже мертвое тело ее, которое он нес на руках до ближайшей деревни, уже казалось Чорбу чем-то чужим и ненужным…». Что можно сказать в немоте? Он заслужил Покой, как никто. Да, но ему-то не нужно было умирать, чтоб стать бессмертным. Он был бессмертным, что ясно, при жизни уже. И все-таки. И все-таки. Бездна так отчаянно ревнива.

И вот теперь мы все, рассеянные по неперечислимым городам земного шара, собираем, как Чорб, бесконечные и бесценные «мелочи» прошлого. Хотя образ его был бессмертен и так. Но он был и неуловим. И фасеточен. И загадочен. И мы все составляем, высыпаем бесчисленные осколки в попытке его воссоздать. Образ образа.

Прощание с Ю. Бутусовым. Театр им. А. С. Пушкина. Фото В. Луповского

Что еще нам остается? Собирать… Это есть и у тех, кто учился у него десятилетиями, и у тех, кто лично совсем не знал его. У тех, кто ездил на его премьеры из Петербурга в Москву, и у тех, кто ездил из Москвы в Петербург. Кто смотрел «Макбет. Кино» на первом свидании, а «Пер Гюнта» — расставшись. Кто ходил на любимые спектакли больше десяти раз, и кто увидел лишь один спектакль почти случайно на гастролях, но это изменило нечто навсегда.

Прощание с Ю. Бутусовым. Театр им. А. С. Пушкина. Фото В. Луповского

Я ненавижу слово «я» в текстах памяти, но что делать, если я (как многие), я благодарна ему ТАК, как если б была ему обязана больше, чем жизнью. Иногда лучше любить как Корделия. Молча, молча, без громких слов любить. «Они молчат», — так заканчивается его любимый рассказ Набокова. Они молчат. Но как я могу не выкрикнуть здесь благодарность? Давайте так: вы не читайте следующий абзац. Или прочтите, а потом возьмите и заклейте. Пусть это будет наша акция, крошечная акция на бумаге. Заклейте абзац в экземпляре журнала и напишите там о своей ему благодарности. Образ его подлежит очерчиванию всеми, кто любил его. Ведь любовь здесь — один лишь критерий. А его — а его ведь действительно так любили… Те, кто любил его, любили его так…

Прощание с Ю. Бутусовым. Театр им. А. С. Пушкина. Фото В. Луповского

Разрешу себе. Разрешу себе. Я: я бежала вдоль Волги километров пять двенадцать лет назад, испытывая оглушающее счастье. Когда он мне позвонил. Мне позвонил Бог. Я помню, когда распространилась новость, что он придет в Театр Ленсовета, я зашла в редакцию «ПТЖ», а там одна студентка прыгала и не могла остановиться. Прыгала и, кажется, даже хлопала в ладоши от этой новости. Такие вещи надо телом пережить. Он мне позвонил. «Это Юрий Николаевич Бутусов, (смешок) вы, возможно, меня знаете». Позвонил, прочитав мою рецензию здесь, в «ПТЖ» на ту самую «Утиную охоту» в Театре Ивана Вазова. (Утонувшего Вампилова — отметит Марина Юрьевна.) Потом я ехала к нему в Москву на встречу из Самары, где была на постановке, лежала без сна на верхней полке и чуть не ревела от страха с ним говорить. Потом мы сидели в «Сатириконе» за его репетиционным столом. Это была дверь, лежащая на креслах посреди зала. Я уже видела его на сцене в этом зале в «Чайке», он казался мне таким огромным, гигантом просто, а оказался хрупким таким. Потом через три года я написала «Маму» как свою последнюю пьесу. Хотела бросить все и уехать куда-нибудь в никуда. А он прочитал ее и ответил из Сапсана «Пьесу мама никому не давать». Он умел, как никто, одной фразой судьбу на семь оборотов… И потом было столько всего. Потом когда-то я сидела на полу на каком-то показе, а за мной сидела Маша, и в животе ее был его сын. И я чувствовала это как будто затылком, и это было счастье тоже. Абзац летит к концу. А еще у нас с ним был один и тот же любимый рассказ Набокова. А еще было счастье, которому нет предела. Незаслу женное, запредельное, после которого не знаешь, как жить, счастье размером с Эверест. «Человек из рыбы». Не знаю, как я не сошла с ума. Я не хотела дожить до его смерти. Хотя есть и другие вещи, до которых я бы не хотела дожить. Заклейте, заклейте действительно этот абзац, здесь. И напишите здесь ему свои слова.

Ну вот…

Прощание с Ю. Бутусовым. Театр им. А. С. Пушкина. Фото В. Луповского

«Как объяснить, что он желал один обладать своим горем, ничем посторонним не засоряя его и не разделяя его ни с кем?» — слова из его любимого рассказа Набокова. «Точно так же он отыскивал по пути все то, что отметила она возгласом: особенный очерк скалы, домишко, крытый серебристо-серыми чешуйками, черную ель и мостик над белым потоком, и то, что было, пожалуй, роковым прообразом, — лучевой размах паутины в телеграфных проволоках, унизанных бисером тумана». Зеленеет трава на софийской лужайке, море витийствует, стучат деревянные кирпичи — три сестры строят стену. Падают в «Чайке» камушки слез. Свет стоит на сетчатке косыми подошвами. Розенкранц и Гильденстерн кутаются в одеяла — как мы, когда нам больно просыпаться в мир. Дерево, под которым ждали Годо, растет в «Макбете». Лаура танцует, Гамлет выходит с мечом. Танцует Тимофей, Сережа весь в белом, весь в черном. Не случился ни Мышкин, ни Живаго, ни Дон Кихот. Лир силится воскресить дочерей, упадающих в музыку. Все мы прекрасные люди. А он, он ЮБ, он неистовствует под водой. Под водой в «Человеке из рыбы», она льется с поднимающихся петербургских стен. Они молчат. Море подходит к изголовью. Образ образа образа бессмертен, как никогда.

Август 2025 г.