М. Саитова. «На Соловки». Партнерская программа Театра. doc.
Режиссер Лидия Синельник, художник Аня Щербинина

«Был бы думающий человек, а мысли у него будут» — цитата из Дмитрия Сергеевича Лихачева на серых мрачноватых открытках, разложенных на столе. Это — тоже акцент.

Сцена из спектакля. Фото А. Черномырдиной для медиа «Гвозди»

Весь спектакль я наблюдала с изумлением, как его создательницы расставляют акценты. С изумлением — потому что акценты снова и снова оказывались мне близки.

Мария Саитова строит свой текст как полилог. Ей в нем не принадлежит ни строчки. Небольшая часть его написана Лидией Синельник — это ее путевые заметки, сделанные в короткой поездке на Соловецкие острова. А еще там воспоминания Лихачева и рассказы Ольги Второвой-Яфы — соловецких узников, которым посчастливилось с островов вернуться. Еще — заметки из лагерной газеты. Письма из лагеря родным. И — отчет об экспедиции человека, исследовавшего могилы — расстрельные ямы.

Две актрисы, два актера. Лихачева играет актриса — Маруся Колесникова.

Никаких оригинальных режиссерских находок, по большому счету. И в этом тоже — какой-то минимализм, а в минимализме — тоже акцент. Стиль, если хотите. На аскетическом языке — добродетель под названием смирение. Ни драматург, ни режиссер не претендуют на наше внимание как-то отдельно. На то, чтобы театроведы записали в книжечку: ах, какая находка! Ах, какой язык! В фокусе внимания — люди, тексты которых звучат. Их история — и история острова.

Впрочем, сначала этот аскетизм граничил как будто с банальностью. Минималистическая музыка в басу — что может быть ожидаемее в спектакле на «лагерную» тему. Видеоряд — никакой хроники, только виды острова, чайки и вода — любительская съемка Лидии Синельник из той же поездки. Три стула на пустой сцене. Не слишком эмоциональная манера подачи текста.

Когда заходит разговор о лагерном театре, исполнители повторяют мизансцену, сохранившуюся на фотографии, — образуют из своих тел и красной ленты пятиконечную звезду.

Фокус в том, что по мере нашего погружения в происходящее эти простые приемы начинают действовать все сильнее. Актриса Алиса Мазурина читает какой-то залихватски-веселый фельетон из лагерной газеты. То и дело она замолкает на полуслове и замирает с деревянной безумной улыбкой на лице. В этот момент контрапунктом звучат описания самой страшной соловецкой тюрьмы — Секирки. Потом фельетон продолжается с того места, на котором прервался. Это не то чтобы «эффектно». Это жутко. И вызывает очень мощное чувство кринжа.

М. Колесникова (Дмитрий Лихачев). Фото А. Черномырдиной для медиа «Гвозди»

Но вот что важно — акцент! — жуть в спектакле не педалируется. И главное в нем — совсем, совсем не жуть.

Автор отчета о раскопках пишет о подростках, старшеклассниках и младшекурсниках, которые помогали ему в качестве волонтеров. Главная их эмоция — страх. А он пишет об этом с иронией и горечью. Если только страх — значит, главного не поняли еще.

Потом — слегка и исподволь — проклевывается понимание: сортировать, считать и описывать кости и черепа — дело любви и заботы, а не игра в историческую страшилку.

Этот спектакль — дело любви и заботы. Или не так — он пытается им стать, как те подростки входят во что-то, что гораздо больше их, что им совсем не по плечу. Лидия Синельник на обсуждении спектакля со зрителями в ответ на критику говорит: наверное, мне не хватает масштаба личности. Только вот его никому не хватает — слишком большое и страшное это нечто, с чем приходится иметь дело. Трезвое, в чем-то почти суровое, а в чем-то простодушно-детское осознание этой неспособности найти вполне адекватное слово для произошедшего и происходящего — одна из самых сильных сторон спектакля.

А. Мазурина в спектакле. Фото А. Черномырдиной для медиа «Гвозди»

Еще из обсуждения: драматург Мария Саитова сказала, что ей хотелось поговорить о том, как люди проживают конец света. И это — тоже очень хороший акцент.

Полифоничность текста дает возможность постоянной смены оптики. Тема подростков возникает не единожды — как и контрапункт двух несовместимых голосов. Автор лагерной газеты — о том, что в лагере, конечно, есть подростки, но видели бы вы их — это бездушные, испорченные, взрослые и циничные не по годам люди. И Лихачев — о том, как сострадание к ним, умиравшим без одежды (которую проиграли и выменяли) под нарами, — не давало дышать. Он был тогда «пьяный от сострадания. Это было уже не чувство, а что-то вроде болезни».

Два взгляда на одних и тех же мальчишек-беспризорников, отправленных в лагерь за мелкое воровство.

Это замечаешь не сразу, но в какой-то момент обращаешь внимание: безымянные авторы газеты могут гнать отчаянную пропаганду, могут пытаться шутить, могут сентиментально описывать природу — но все их тексты странно роднит какое-то ничтожество человека. В шуточном фельетоне автор пишет, что хотел бы быть лисой — гораздо лучше, чем человеком. Описание подростков-уголовников расчеловечивает их — ни прекрасного, ни нежного, ни высокого, ни заслуживающего жалости автор не видит в них. В описаниях природы человек растворяется в пейзаже…

Что вообще такое для Соловков — природа и ее красота? Лидия Синельник говорит, что ее переживание красоты природы там было почти религиозным. Кровоточащий разрыв для нее проходил именно здесь — между этим царственным великолепием и все пропитавшей смертью, — а не между монастырем и лагерем. Тема монастырского прошлого острова в спектакле почти не звучит, что совсем не значит — не звучит религиозная тема.

Фокус разговора о конце света сподвигает думать: что не теряет своего значения даже перед лицом тотальности зла?

Лихачев пишет, что на Соловках была хорошая библиотека — в нее попадали все присланные заключенным книги. Но фокус тут же смещается — библиотекарем в ней был парень, которому на допросах выбили все зубы.

В Солтеатре играли спектакли и читали лекции. Но Лихачев называет это «иллюзией интеллектуальной жизни». И рассказывает: во время эпидемии тифа в зрительном зале был лазарет, люди умирали там в мучениях среди гнетущей вони — а за закрытым занавесом на сцене приезжие лекторы несли свет знания немногим слушателям.

Спектакль не дает ответа на вопрос: где ширма, камуфлирующая чудовищную реальность, — а где попытка остаться человеком и сохранить человечность, чем-то интересоваться, о чем-то думать…

Рассказы Ольги Второвой-Яфы, прочитанные Алисой Мазуриной, оставляют после себя шлейф того же самого вопроса. Она описывает, как напившаяся уголовница, абсолютно голая, бежала по коридору в белой горячке и кричала, — и сравнивает ее с Айседорой Дункан, говорит, что не видела ничего красивее. Можно усмотреть здесь эстетизацию зла и страдания — можно. А можно — стихийный бунт двух очень разных женщин, лишенных всех прав, вплоть до права на женственность. Одна, воровка и отчаянная матерщинница, бунтует неосознанно и дико — пусть спьяну, пусть в бреду, но все-таки ломая сразу несколько запретов и показывая всему миру свое красивое тело, — и это первый прорыв к свободе и красоте, пьяный и отчаянный. Вторая, немолодая уже интеллигентка, арестованная по делу религиозного кружка, бунтует так, что заметить это невозможно, — она бунтует, решив увидеть в хмельном угаре своей молодой соузницы — красоту, грацию, женственность и изящество. Это ее несогласие с навязанной оптикой. Решимость видеть — иначе.

Так весь спектакль оптика настраивается и перестраивается. Звучат очень разные голоса, поднимаются из глубин времен и входят в решительное противоречие очень разные пласты реальности — но все их объединяет и связывает между собой взгляд тех, кто этот спектакль создавал, — взгляд по преимуществу женский и очень молодой.

Маруся Колесникова в роли Лихачева запоминается сразу. Высокий рост, серые штаны и рубашка с подвернутыми рукавами, пучок русых волос, тонкий профиль, суховатая интонация, голос резкий и иногда звенящий напряжением. На обсуждении ее спрашивают, каково ей было играть мужчину и что именно она хотела сыграть. Она отвечает: мужество. Вспоминаются чьи-то слова: «мужество — это добродетель, не имеющая пола»…

Начинается спектакль размышлениями Лихачева о времени и вечности. Заканчивается — молитвой Лихачева же.

«Если бы мы всё знали, мы не могли бы владеть собой».

Мы и не знаем очень многого. И многого не помним. И многого не можем вместить. Может, поэтому спектакль бесконечно далек от басенной морали. Он задает вопросы. Он проявляет противоречия. Использованные материалы — книги, номер газеты, многостраничный отчет — лежат на столе, их можно посмотреть и составить свое впечатление. Цитата с открытки, с которой я начала этот текст, призывает думать.

Этот спектакль далек от политики, но звенит современностью, пронизан ею, как время пронизано вечностью. Успокоиться и избавиться от лишних страхов и эмоций он не помогает, но он их и не провоцирует, ничего не нагнетает. Его задача в другом.

Чайки, долго реявшие на экране в начале спектакля, тоже вызывали у меня какой-то скепсис. Ну да. Куда же без видео чаек.

Но и это ружье в спектакле стреляет. Алиса Мазурина пройдет через весь зал (начиная от гардероба), держа в руке маленькую бумажную птицу. Ее она сама же будет снимать на телефон. На экране птица будет огромной. Когда актриса выйдет на сцену и экран попадет в объектив камеры, чаек на экране станет очень много — десятки перекрестных отражений. В этом нет никакой привычной театральной красоты, но это мучительно красиво.

А потом чайку сомнут.

Август 2025 г.