ЛУ-ЛА-ЛУ

«Обломов» (текст А. Прикотенко по мотивам романа И. А. Гончарова). Новая сцена Александринского театра.
Режиссер Андрей Прикотенко, художник-постановщик Ольга Шаишмелашвили

«Обломов» Андрея Прикотенко на Новой сцене Александринского театра — это в большой степени Обломов Ивана Труса. Случайно, по стечению обстоятельств, влившийся в состав спектакля актер стал его центральной фигурой и смыслообразующей доминантой.

Трус, обычно играющий героев величественных и благородных, кажется, совсем не Обломов. Высокий, большой, могучий — пристало ли такому лежать на диване, заворачиваясь в халат, как в кокон? Но его Обломов — квинтэссенция русского духа, его бесконечного тягостного томления, жажды небесной вертикали и невозможности ее достичь. Обломов Ивана Труса — богатырь, которому никак не подняться с печи, это чеховский «человек, который хотел». В нем словно проявились все чаяния русского человека, которым не суждено сбыться, его сила и немощь, возвышенность и пошлость, нежность внутренняя и грубость внешняя. Обломов — человек, попавший в ловушку обстоятельств, проигравший жизни и сломавшийся под ее тяжелым катком. Человек с переломанным позвоночником. Человек с перемолотой душой.

В большом теле Обломова, нарочно укрупненном толщинками, живет тонкий и чувствительный дух, который не может пробиться, вылиться, реализоваться. «Я начал свою жизнь с погасания… Во мне же был свет! Он просто не нашел выход и угас», — говорит Обломов со слезами на глазах. Слезы на глазах этого Обломова не просыхают никогда, он всегда растревожен — в горе, в обиде, в радости, в восхищении. Его проявления искренние и наивные, как у ребенка. Все чувства абсолютны. Трус выстраивает виртуозную партитуру внутренней жизни своего героя. Кажется, если бы он просто молча сидел на пустой сцене — спектакль все равно бы состоялся.

Никто из партнеров не приближается к масштабу создаваемого Трусом образа. Кажется, что он один объемен, а вокруг лишь тени. И в этом соотношении сил проявляется оппозиция бездействия и активности. Почти всегда неподвижный Обломов полон жизни внутренней, скрытой от глаза, а физически активные люди вокруг этого дара лишены. Кому из них повезло больше? Нет ответа.

Метания духа, заключенного в огромное, но немощное тело, неспособное поднять себя не то что на ратный подвиг, а даже на выполнение элементарных бытовых задач, выражены в сценографии (художник-постановщик Ольга Шаишмелашвили). В первом акте — это практически пустое пространство. Планшет сцены покрыт старым паркетом, какой до сих пор можно встретить в коммуналках. Сцена наклонена в сторону зрительного зала так, что кажется: героям всегда нужно балансировать, чтобы удержать равновесие. Приложи немного усилий — поднимешься куда-то вверх, в небесную высь, сдайся — скатишься в пропасть. Герои появляются из люков, расположенных в нескольких местах, словно взбираются на палубу корабля. Вся жизнь, скрытая от зрительского глаза, — где-то там в трюме.

Сбоку стоит небольшой диван — эдакая спасательная шлюпка, на которой в причудливых конфигурациях пытаются уместиться и сам Обломов, и его дерзкий слуга Захар (Игорь Мосюк), и гости, число которых сокращено до Алексеева (Андрей Матюков) и Тарантьева (Сергей Мардарь).

Обломов в начале спектакля предстает большим и наивным ребенком, его бездействие не от лени, а, скорее, от растерянности перед жизнью, перед необходимостью совершать какие-либо движения. Захар, как раздраженный усталостью родитель, все же с любовью помогает барину: идет через всю сцену, чтобы подать письмо, одевает и даже буквально подтирает ему сопли.

Но уже здесь находятся знаки-предсказания будущего, нависшего над Обломовым. На полу лежит неизвестно откуда взявшийся мешок (вернее, его подобие) — женские колготки, набитые орехами, — во втором акте такие заполнят все сценическое пространство. Насвистывает нехитрую мелодию «Лу-ла-лу» сам Илья Ильич, а вскоре ее споет Ольга (Анна Пожидаева). Мошенник Тарантьев вдруг разразится монологом о прекрасной жизни на Выборгской стороне, Обломова такое предсказание ужаснет, он отмахнется от него, как от вздора, — но будущее неумолимо к нему приближается.

Медленное течение жизни нарушает появление Штольца (Иван Жуков). Он врывается из люка в полу будто черт из табакерки, заполняя пространство энергией деятельности и движения. Вместе с Обломовым они сидят на старом ковре, края которого Захар и Алексеев поднимают, запуская волну, — кажется, что герои летят на ковре-самолете по прекрасному миру своих юношеских грез и мечтаний. «Мы хотели!..» — с горечью и досадой говорит Обломов.

Его трагедия — полное осознание собственной беспомощности, неустроенности. Штольц — спасительная палочка, с помощью которой он, может, еще способен вырваться из удушающего кокона зеленого стеганого халата. Сломленность этого могущественного и болезненно нежного человека проявлена в сцене сбора к Ильинской, когда Обломова, как большого безвольного пупса, укладывают ничком на ковер и одевают «в свет».

Ольга — главный антагонист Обломова. Она дерзкая, насмешливая, ироничная. В ней и ее нехитрой песенке «Лу-ла-лу» воплотилась заветная вертикаль Ильи Ильича. Она — его обещание счастья, смысла и лучшей жизни. Ольга Анны Пожидаевой — куколка-балерина из музыкальной шкатулки. Тонкая девушка в небесно-голубом платье с маленькой гитаркой, совершающая балетные па, — видение, прекрасная мечта. И для Обломова она должна оставаться недосягаемой. Стоит ему случайно, увлекшись ее красотой, сказать: «Я чувствую не музыку, я чувствую… любовь», — как он тут же пугается своих слов, стыдится их, конфузится и злится на себя. Для Обломова признание в любви — начало конца. Остаться с Ольгой, жениться на ней — значит позволить реальности уничтожить красоту, опошлить ее совершенство — идеальную любовь. В танце, когда Обломов закрывает Ольге глаза, практически душа ее своими могучими руками, она падает в обморок. И Илья Ильич продолжает движение с ее безжизненным телом. Обладать ею — значит убить в ней прекрасное, убить мечту, разрушить идеал.

На протяжении всего первого действия свет из теплого, мягкого постепенно становится все мрачнее (художник по свету Константин Бинкин). В финале первого акта на диване собираются Обломов и Ольга, Захар и Анисья (Любовь Яковлева) с застывшими благостными, мечтательными лицами, окруженные зелеными растениями в горшках, — такое воплощение прекрасного Эдема, обещанного рая, к которому человек всю жизнь стремится. Но свет постепенно гаснет, погружая недосягаемую мечту во тьму. Человек не терял свой рай, его никогда и не было, но кажется, что он обещан, — а оттого сильно и стремление к нему. Однако найти возможность совместить небесную красоту с земной повседневностью у человека не получается.

Во втором акте сцена постепенно заполняется разным хламом, мебелью, коврами. С колосников спускаются тючки из женских колготок, набитых орехами, напоминающие луковицы растений или огромную паутину, заполонившую все пространство. Будто бы Обломов погружается даже не в земное, в подземное — в пропасть и мрак опошляющего быта. Вместе с Ольгой он лишается всей красоты жизни, надежды на то, что она вообще возможна. Сойдясь с Агафьей (Анастасия Пантелеева), большой дородной женщиной с крепкими натруженными руками, растрепанными волосами и неизменно глупо-виноватым выражением детского лица, Обломов окончательно отрекается от мечты. Практически весь второй акт он, не вставая, сидит на диване, будто сросся с ним, стал с ним единым организмом. Последний всплеск активности, на который он собирает все свои силы, — это попытка защитить честь Ольги, память о ней от грязных шуток мошенника Тарантьева. Бездействие Обломова — своеобразное юродство, сознательный отказ от всех земных благ. Это самозаключение и самоисключение, в которых возможна абсолютная, хоть и трагическая, свобода. Он сам выбрасывает себя на обочину жизни и к финалу предстает человеком абсолютно сломленным, пораженным инсультом, но все же сохранившим память о прекрасном — об Ольге как воплощении земного рая.

В спектакле Илья Ильич сам ставит себе диагноз — «обломовщина». И эта болезнь парализует его дух и тело. В последних сценах он вновь видит Ольгу — не то реальную, не то видение — и тянет к ней руку со слезами на глазах, захлебываясь от боли прощания, теперь вечного.

В финале, пока со сцены уносят все предметы, ее заполонившие, Захар читает монолог о том, как становятся нищими, о безрадостной жизни после смерти Обломова. Спектакль Андрея Прикотенко — о нищих духом и нищих телом, об извечном русском юродстве, выброшенности, оторванности, о невозможности совместить прекрасное в себе с необходимостью выживать. Герои этого «Обломова» — у-роды и ю-роды, счастливые в своем нежном внутреннем свете и несчастные в его кромешном столкновении с реальной жизнью. И не так уж важно, кто ты — Обломов, вросший в диван, мошенник Тарантьев или Штольц с бесконечными проектами, — все получат только конец, единый для всех.

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся…

И в финале на пустую сцену выходят герои в белых одеждах, будто нашли свое счастье в Царстве Небесном. И звучит протяжное «Лу-ла-лу» — как единственный отголосок небесной вертикали, который смог прорваться в жизнь земную.

СЕКУНДУ НАЗАД

«Обломов» (драма А. Казюханова по мотивам романа И. А. Гончарова). Новый Молодежный театр (Нижний Тагил).
Режиссер Дмитрий Мульков, художник Анна Красоткина

Обломов в спектакле Дмитрия Мулькова — человек, закованный в болезнь. Все действие — его долгий медитативный сон, в котором проносится жизнь. Повествование нелинейно, фрагменты воспоминаний собраны, как лоскутное одеяло: детство, встречи с Ольгой, домашняя леность, быт с Агафьей. Бегущая строка над сценой отмеряет оставшиеся дни, минуты, секунды жизни: 12410 дней, 32 минуты, 2599 дней, — пока к финалу не замирает на полном обнулении. «Жизнь есть короткий сон», — говорит Обломову доктор (Евгений Новоселов), называя неутешительный диагноз — «хватил Кондратий», апоплексический удар — инсульт.

Но проклятие Обломова (Влас Корепанов) не только и не столько в болезни. Вся его жизнь — медленный, практически лишенный красок сон. Обломов Корепанова — нелепый субтильный парень с рыжими волосами, гнусавым, как будто всегда плачущим голосом, дурацким нервным смехом и детскими ужимками. Его и называют тут чаще просто Илья или даже Илюшечка — до Ильи Ильича он будто и не дорос. Ничего притягательного, ничего обаятельного — к такому сложно проникнуться сочувствием. Но Мульков как бы раздваивает образ Обломова для зрителя: мы видим инфантильного парня, неспособного на действие, но постоянно слышим его внутренние монологи. Звучащие в записи, прочитанные холодным, отстраненным голосом в манере а-ля Бродский, эти тексты, написанные самим Дмитрием Мульковым, — лейтмотив всего спектакля. Они возвышают героя, приподнимают его над реальностью, выстраивая вертикаль, — Обломов стремится понять, зачем он жил, вглядываясь в свои воспоминания, пытаясь ухватиться за ускользающую память. Монологи (надо заметить, хорошие) — самая тонкая и лирическая часть спектакля, обнажающая трагедию героя — невозможность жить без смысла и неумение этот смысл вовремя обнаружить, оценить, удержать.

«Я спал. Я бесконечно спал. Шли дни, недели — я не замечал. Они. Казалось, повторялись. И. Ничем не отличались от других. Таких же. Я смотрел на жизнь сквозь белый плен паралича. Я спал. Я спал. И видел сны. Одни и те же. И иногда я просыпался. И не мог понять. А где я? Почему я тут?» — звучит в записи ритмически организованная речь. Обломов у Мулькова — человек в экзистенциальном кризисе, который не знает, зачем, куда и почему надо жить. Он воплощение ницшеанского тезиса: «Наилучшее для тебя вполне недостижимо: не родиться, не быть вовсе, быть ничем. А второе по достоинству для тебя — скоро умереть». Словно следуя за немецким мыслителем, Обломов тяготится самой жизнью, скоротечность которой проявлена в спектакле буквально. Визуальный отсчет каждой бездарно прожитой секунды поддержан саундом (композитор Дмитрий Мульков), напоминающим одновременно и ритм угасающего сердца, и метроном, отстукивающий эти самые секунды.

Сценическое пространство аскетично — это несколько блеклых стен с серыми разводами и морщинками-пузырями, как у плохо наклеенных обоев (художник Анна Красоткина). Они собираются то в больничную палату, то в комнату в доме Обломова, неизменно одно — стены давят. Здесь нет ни простора, ни свободы. Человек закован. И человек обречен.

Все люди появляются в мире Обломова из темной пустоты, сначала тенями на белой стене в прямом четком геометрически очерченном луче (в спектакле вообще отличная работа со светом, художник по свету — Артур Фазлиев), только потом приобретая объем человеческих фигур. Но и они выцветают в памяти Ильи: костюмы, волосы, лица — все припорошено блеклой белизной. Когда гости — Тарантьев (Станислав Журков) и Алексеев (Евгений Максимов) — или Захар (Никита Захаров) сидят в световом луче, их лица кажутся неживыми и неестественными — застывшими масками. Они что-то бесконечно говорят, речь быстрая, практически лишенная эмоций — совершенно неважно, о чем они. Это лишь фон, шелуха, часть ненужных воспоминаний, осыпающихся в воспаленном предсмертной агонией сознании, как старая штукатурка со стен. Не сильно отличается от них и Штольц (Сергей Каляев) — высокий, с почти военной выправкой, в строгом костюме. Его безупречность нарушается лишь одним жестом — он все время поправляет галстук, будто он душит его, как накинутая на шею петля.

В этой растрескавшейся, размытой, почти стертой из реальности жизни есть лишь одно яркое пятно — Ольга (Валерия Рыкова). Нежное создание в зеленом платье (зеленый ведь цвет жизни) поет не Casta Diva, а романс Рахманинова «Сирень». И ее голос уносит Обломова в детство — когда еще было возможно прямо в пижаме убежать из кровати на улицу, когда жизнь обещала нечто лучшее впереди, но обманула.

На время Обломов сменяет халат и тапочки на костюм (цвет которого не отличается от домашнего одеяния), но ничего в нем, кажется, не меняется — те же детские ужимки, те же нелепые смешки. Ольга уходит от него, спасая себя, свою жажду жизни, понимая, что с ним она погибнет и зачахнет. И ее окутает паутиной вязкого бледного сна. Уже здесь она ставит ему диагноз. «Ты умер, Илья! Я права?» — кричит она. И этот крик — единственная громкая нота в тихом и медленном течении действия, сменяющаяся долгой тягостной тишиной — ответ и не должен звучать. Обломов лишен жизни с самого начала.

Актерское существование в спектакле скованно, отстраненно. Все чеканят слова, то и дело замирая в статуарных позах. Мало движения, мало жизни — будто воспоминания прокручиваются на медленной промотке. Вся энергия сосредоточена в рефлексии Обломова.

Когда Ольга уходит, Илья стоит, протягивая руки во тьму — туда, где скрылась ее фигура. Слышно его сбитое дыхание, какое бывает у людей после долгих слез, которое становится саунд-сопровождением его мыслей:

И что я сделал? И что я сделал? И что я сделал? Ничего. И что я понял? Ничего. Что было дальше? Ничего. Что было до? Что было до — не помню. Я не помню. Ничего. Не помню. Помню только то, как оказался на полу. И адский холод стен. Я помню: все вокруг в снегу. И белы-белы дни. Как потолок. Я помню мокрые глаза. И тремор рук. Я помню, как хотелось спать. Я помню, как хотелось навсегда заснуть. Закрыть лицо от света. Спрятаться во тьму. Как в детстве в одеяло. Помню колыбельную, которую ты пела мне во сне. Или взаправду, наяву. Тогда. Или уже давно. До этого. Не помню. Не пойму. Что. Было. Или не было. И почему. И почему все так. Все так. А не иначе.

Ольга — вспышка в жизни Обломова, попытка пробудиться ото сна. В первом акте он будто и не понимает, что она — его смысл. Осознание приходит только с окончательной утратой. И оно становится единственной активностью Ильи во втором акте. Совершенно окуклившись, затянутый в паутину быта, где вокруг женщины щебечут о пирогах и уборке, а мужчины рассуждают о жизни в Мексике, в которой никогда не были и не будут, Обломов, не вставая, лежит на диване. Только внезапный визит Штольца и поразившая догадка — он женат на Ольге — заставляют Илью засуетиться, почти забегать, нервно изображая радость. «Как я счастлив за вас!» — говорит Обломов и опрокидывает одну рюмку за другой, рассказывая Штольцу о достоинствах своей жены Агафьи (Илона Власова), убеждая в них скорее самого себя, чем друга. Жизнь окончательно проиграна.

Кем проклят Обломов? Лоскутки-воспоминания возвращают в картины, где гиперопекающая мать (Елена Агеева) душила Илюшечку своей чрезмерной заботой, манипулировала — «вот умру, ты будешь виноват». Не отпуская от себя, мать не давала своему сыну вырасти. И вот он, уже подросший, пытается уместиться в младенческой кроватке, пока мать поправляет ему одеяло. Вся взрослая жизнь — такая же кроватка, тесная и неудобная, но из которой ему никак не удается выбраться. Уже в детстве маленький Обломов лишается воли, привыкает жить без особых желаний — его ничто не побуждает к действию. «Когда я жил. Когда я жил, не спрашивал себя зачем. Зачем я жил. Зачем я жил и сам не знал. И жил ли я вообще. Я бесконечно спал. Я ждал. Я ждал, пока проходит жизнь», — звучит его внутренний монолог в одной из финальных сцен. И в рифму с ним всплывает еще одно детское воспоминание. Мать читает Илюше книжку, а он не хочет слушать до конца, ему неинтересны приключения и подвиги — он просто хочет спать.

Во взрослой жизни его опекает Захар, который когда-то явно осуждал мать Обломова, а теперь и сам затягивает его в болото быта, предлагая забыть любовные страдания за поеданием пирогов и расстегаев.

Ольга — единственный шанс Обломова вырваться из паутины инфантилизма, который проявляют все вокруг, переписать сценарий, поменять судьбу. Но жениться на ней — значит взять на себя ответственность, менять привычки (вот и доктор дает ему такой совет: чтобы жить — надо меняться), а сил на такие внутренние подвиги не находится. Обломов отказывается от Ольги, которую искал всю жизнь, но сам того не понимал, он идет по пути наименьшего сопротивления, вступая в брак с Агафьей, опекающей его, как мать. Он тонет в меланхолии, рефлексии и собственном малодушии, которые не позволяют ему вовремя разглядеть в Ольге любовь и обещание осмысленности жизни. Жизнь — короткий тяжелый сон, секунды которого, увы, не вернуть назад. Судьба — это выбор. И он же проклятие человека, потому что гарантий его верности — нет.

Август 2025 г.