«Две капли Коти». Н. Коляда.
«Коляда-Театр».
Режиссер Олег Ягодин.

«Петушиный узор, вырви глаз. Все, как мы любим в России» — ироничная фраза главной героини спектакля «Две капли Коти» подходит для почти любого спектакля в «Коляда-Театре». Но не для этого.

Пьеса «Две капли Коти» написана Николаем Колядой в 2023 году. И она — о нем самом и его театре, «таком театре».

Олег Ягодин, художественный руководитель театра и режиссер спектакля, представил Тамару Зимину артисткой, которая не нуждается в эпитетах. Тамара Зимина играет Надежду Петровну Ламанову — самое значимое имя русской моды первой половины ХХ века.

Сцена из спектакля.
Фото — Глеб Махнев.

Надежда Ламанова шила платья для императрицы Александры Федоровны и княгини Елизаветы Федоровны. Работала «моделистом» в МХТ и занималась созданием театральных и кинокостюмов. Была подругой Екатерины Павловны Пешковой и других подруг Горького. Сохранила тесные связи со старой аристократией и приобрела новые с советской элитой.

«Плачь! Того гляди, плясамши,
Нос богине отобьем.
Та богиня — мраморная,
Нарядить — от Ламановой,
Не гляди, что мраморная —
Всем бока наламываем!» —

писала Марина Цветаева в стихотворении «Полотерская».

У Ламановой тоже не может быть эпитетов, ей не требуются даже самые превосходные коннотации, она одна такая.

В начале спектакля зрители видят арьерсцену камерного зала (спектакль идет в Гранатовом зале), увешанную красивыми платьями, — такое «ружье» выбрал Ягодин.
Действие происходит, наверное (цитируя ремарку), в тридцатые годы, Ламанова к этому времени — известный, уже советский модельер, в «несоветском» синем бархатном платье с длинным красным шлейфом, курит через мундштук советские сигареты. Все в ней — превосходное. И хотя это и так очевидно, она проводит первую часть спектакля, сидя на высокой тумбе (дальше Ягодин продолжит играть с высотой), пока ее помощница-татарка Зайнап (Кристина Горбунова) снимает мерки с клиента — графа Веревкина (Денис Раптанов), якобы желающего сшить у модного модельера свадебный костюм.

Сцена из спектакля.
Фото — Глеб Махнев.

Веревкин никакой не граф, да и откуда взяться графу в раннесоветской Москве. «Графом» его иронично называет Ламанова.

Ламанова-Зимина работает методом «наколки» — классическим французским способом haute couture — драпирует ткань прямо на теле заказчика, идеально подгоняя будущий наряд под фигуру. Правда, к Веревкину модельер даже не прикасается — «прикладывает» и «прилаживает» ткани Зайнап, почти безмолвная девушка, разговаривающая со своей великой «теточкой» несколькими русскими словами, да и то коверканными. Но сколько тепла, взаимопонимания, поддержки друг друга в этих словах.

Граф Веревкин оказался Юрием, да не просто Юрием, а чекистом Юрием, проверяющим донос на модельера.

Так в ателье недалеко от Кремля в мир исторической элегантности врывается липкая, душная жестокая реальность. Веревкин признается, что он чекист, а для пущего устрашения и проявления своей власти влезает на стремянку, не забыв «папочку» и «портфель», чтобы проявиться, стать выше, крикнуть, вякнуть, гаркнуть, — но бесполезно. Реляционная теория власти не работает: случайно получивший власть не всегда способен изменить взгляды другого, уничтожить устоявшиеся ценности даже с дубинкой в руках (вместо дубинки был утюг). Обаятельный артист Денис Раптанов, с мягкими чертами лица и пшеничными волосами, идеальный Господь в «Фаусте», становится жестким, резким, жутким и заговаривает нечеловеческим голосом.

Другой сценический слой противостояния Ламановой и Веревкина — взаимное обнажение: она его раздевает, чтобы снять мерки; он снимает с нее платье во время допроса, чтобы до души добраться и вытрясти. Итог допроса по Ламановой: «Я всегда любила Россию за воздух после бани». Вот она, вся правда.

От слова к следующему Ягодин делает зрителям все больнее и больнее: голос чекиста все жестче, кувалда все больше, музыка, играющая с патефона, меняется от эстрадного романса до блатных песен. Иногда за блатняком и слов не слышно, и не нужны они.

Сцена из спектакля.
Фото — Глеб Махнев.

Тамара Зимина не перевоплощается на сцене в Ламанову. Она ведет зрителя по этой истории, оставаясь одновременно свидетелем, участницей и автором происходящего. Но она как будто становится больше самой себя, оттого каждая пауза читается двояко: как драматургическая пауза — и как явленное усилие вспомнить, признаться, произнести.

Привычно эксцентричная Тамара Зимина проходит часовой путь от наглой (но таланту же все прощается) художницы/артистки, которая ногой любую дверь открывает, до тихой, обессиленной, загнанной в угол женщины. Мы не часто видим Зимину такой — решившейся обнажиться не только эмоционально, но и буквально.

Зимина здесь не равна сама себе, она совершает трансперсональный переход, вышагивает за пределы собственной телесной индивидуальности — без шикарного синего бархатного платья она больше не артистка Зимина, она — архетипичные советские «я/мы».

Восхищаться артисткой Зиминой — естественно и привычно, но жалеть (а не жалеть невозможно) артистку Зимину — редкое и ценное впечатление.

Но это еще и спектакль о театре. Оставим за скобками впечатления Ламановой от работы в МХТ со Станиславским и в Театре Вахтангова, от мелочности артистов, но особенно артисток.

Николай Владимирович часто говорил про свой театр «такой театр», приклеивая собранные из магазинов дешевых китайских товаров декорации на двусторонний скотч. Да, вот такой, из палок и скотча, зато настоящий. Так и Ламанова делала пуговицы из хлебного мякиша, зато уникальные. Голь на выдумки хитра. Тут главное — не потерять достоинство, не попасть под влияние «графов», не скурвиться. Упомянутый метод работы Ламановой haute couture — это и метод Коляды: так точно прикалывать булавками слово, художественный образ, пластиковый цветок, чтобы кольнуло до капельки крови сначала у артистов, а дальше, по цепочке — у зрителей.

Сцена из спектакля.
Фото — Глеб Махнев.

Да, тогда, в тридцатых годах, веревкины победили. Платья с арьерсцены свалены в кучу и выкинуты с глаз долой. А само ателье, при Ламановой завешанное цветными тканями, «граф» застилает белым полотном, и Надежда Петровна и ее помощница-татарка Зайнап оказываются под этим полотном. Tabula rasa русской моды, ничего не помню — начинаю сначала.

С глаз долой выкинуть получилось, но не из истории и культурной памяти.
Мы поняли завет Надежды Петровны, что главное — не потерять собственное достоинство, а оно все в двух каплях духов Коти — чтобы брызнуть на запястье, а дальше — разойдутся.