О режиссерской лаборатории «Обэриуты» в Новокузнецком драматическом театре

В Новокузнецком драматическом театре прошла десятая лаборатория по русской литературе под руководством театрального критика Александра Вислова. В этом году она стала частью Международного фестиваля индустриального искусства «ОКНА: Культурный код» и была посвящена творчеству поэтов и писателей, создавших «Объединение реального искусства» (ОБЭРИУ). Лаборатория стала вызовом привычному искусству и привычному восприятию. Она позволила режиссерам и исполнителям поработать с материалом, который появляется чаще на независимых площадках Петербурга, нежели в крупных региональных театрах, и обнаружить в нем практически неисчерпаемые возможности для фантазирования и поиска смыслов, которые сто лет спустя не перестают быть точно звучащими, пронизывающими, задевающими за живое.

Сцена из эскиза «Необычайные свидания друзей».
Фото — Диана Токмакова.

Зрительская часть началась лекцией Александра Вислова «Искусство — это шкап, или 100 лет обэриутского театра», во время которой были обозначены аспекты, важные для понимания произведений, взятых режиссерами в работу. Александр Вислов рассказал о том, как Даниил Хармс и Александр Введенский создали «Объединение реального искусства» и ради веселья добавили в аббревиатуру букву «У»; как в 1928 году состоялся скандально известный вечер «Три левых часа», на котором читали стихи, разыгрывали пьесу Хармса «Елизавета Бам» и показывали авангардное кино; как сложилась судьба обэриутов (в основном, трагически), и как в дальнейшем их произведения выходили из забытья, попадали в печать и в театр.

Театральная программа открылась на Малой сцене эскизом «Необычайные свидания друзей» в постановке Карима Вахитова по написанной им пьесе. Режиссеру удалось тонко и точно передать ощущение мерцающего времени, свойственное творчеству обэриутов. В центре композиции Александр Введенский (Денис Цвирка), он сочиняет стихи и впервые задумывается о драматургии, поэтому кажется, что он в начале писательского пути. Однако мир вокруг него мрачен, Введенский застрял в узкой комнате, освещенной тусклым светом, рядом с ним никого нет, он страдает от творческой горячки и выглядит таким измученным, что складывается впечатление: его жизнь скоро оборвется. Артист прекрасно передает состояние воспаленного сознания: сочиняемый текст переплетается с воспоминаниями Введенского, размышления об искусстве — с обращениями к Хармсу. Внутренняя неустойчивость героя приобретает зримые черты, когда из шкафа вылетает тетрадь с его стихами, а потом один за другим выходят его друзья-обэриуты. Они двигаются в странном ломаном танце, а после разыгрывают «Елку у Ивановых» — стилизацию, созданную Каримом Вахитовым по мотивам пьесы Введенского, которую можно принять за черновик или более раннюю редакцию. Артисты веселятся и дурачатся, исполняя роли разновозрастных детей, говорящих животных, лесорубов, санитаров и других. Сюжетные несоответствия пьесы подкрепляются театральными придумками, смерть здесь выглядит ненастоящей, припорошенной разрезанной бумагой и мишурой, поэтому кажется скорее смешной, чем пугающей. Режиссер не забывает и о главном герое, в финале яркое карнавальное действие снова становится печальным. Все возвращается к Введенскому, он прощается с друзьями, даже эта, придуманная им, встреча была последней: «Прощай тетрадь. / Неприятно и нелегко умирать. / Прощай мир. Прощай рай. / Ты очень далек человеческий край». Герой застывает одинокой фигурой в таком же тусклом свете, как в начале, только теперь он не возбужден от творческой лихорадки, а тих и спокоен, он принимает свою судьбу и помогает зрителям примириться с неизбежным.

Сцена из эскиза «Старуха».
Фото — Диана Токмакова.

Следующим был показан эскиз по повести Даниила Хармса «Старуха» в постановке Фамила Джавадова, он выбрал для работы Большую сцену театра, сосредоточил действие на узкой площадке перед занавесом, а в финале распахнул пространство во всю его глубину. Эскиз начался сценой пытки, во время которой строгая женщина с бледным лицом (Илона Литвиненко) запихивает куски черного хлеба в рот изможденного мужчины (Александр Шрейтер), а на фоне звучат строчки из дневника Хармса. После этого палач и жертва превращаются в персонажей «Старухи», герой которой — странноватый человек с воспаленными глазами, нервическими движениями и беглой речью — оказывается в мире, где нет ничего нормального. В эскизе, в отличие от повести Хармса, ему некуда спрятаться, он не может уйти из дома и забыть о том, что там его поджидает мертвая старуха, потому что старухи преследуют его повсюду. Сначала появляется инфернальная старуха Илоны Литвиненко, с белым лицом, хищным взглядом и черными плотоядными губами, она носит на руках огромную куклу старухи, которую герой будет со злостью и отчаянием пинать. Потом появляются старухи-прохожие, сгорбленные, замотанные в шерстяные платки так, что лиц не разглядеть, они вроде бы не представляют опасности, но своим присутствием еще больше пугают героя. Ни Милая дамочка, которая встречается ему в пекарне, ни его друг Сакердон Михайлович не вытягивают героя Александра Шрейтера из этого жуткого мира, потому что они тоже его представители. Милая дамочка Маргариты Смирновской — версия старухи Илоны Литвиненко, тоже с черными волосами, белым лицом и черными губами, а Сакердон Михайлович в исполнении Александра Коробова, пусть безобидный и нелепый, — еще одна старуха с замотанной головой. Режиссер сознательно уходит от поэтики Хармса, заменяя смешное страшным, хотя смешное здесь все равно возникает, например, в сцене у Сакердона Михайловича, когда герой и его друг скорбно говорят о том, что забыли налить воду в кастрюлю и сосиски придется есть сырыми. Важно, что сценическая жуть приводит к мощному финалу, когда открывается занавес (становится понятно, зачем нужна Большая сцена), а за ним — огромная комната с белыми стенами: то ли спасение, потому что герою наконец-то есть куда уйти, то ли нечто более страшное — палата в сумасшедшем доме, где Хармса ждет мучительная смерть.

Первый день лаборатории закончился читкой-презентацией пьесы «Марина и Даня», написанной Александром Висловым на основе книги воспоминаний Марины Малич «Мой муж Даниил Хармс» и фрагментов произведений писателя. В читке приняли участие артисты Илона Литвиненко и Андрей Ковзель, они погрузили зрителей в историю взаимоотношений любящих друг друга людей, стремившихся к тому, чтобы справляться с трудностями играючи, но в итоге не выдержавших испытаний временем. Читка позволила расширить контекст и посмотреть на судьбу Хармса не только через его произведения и дневники, но и через историю его жены, которая болезненно переживала все, что происходило с ним в конце его жизни.

Сцена из эскиза «Козлиная песнь».
Фото — Диана Токмакова.

Второй день начался показом эскиза «Козлиная песнь» по роману Константина Вагинова в постановке Константина Сои. Роман сложно устроен, в нем есть манифест нового искусства, которое должно привести к новому Возрождению, размышления про место, предназначенное человеку во время глобальных изменений, и линии персонажей, расходящиеся в разные стороны. Режиссер поместил действие на нижний этаж театра, где расположен гардероб, во время действия артисты и зрители поднимались наверх в просторный светлый холл, а потом снова спускались вниз в темное пространство. Во время этих перемещений можно было пережить тревогу, потом вдруг надежду, глоток свежего воздуха, а потом снова тревогу, ограниченность, необходимость вместе с героями куда-то себя определить. Константин Соя сократил количество персонажей романа и выделил три переплетающихся сюжета, показывающих, по какому пути может идти человек. Первый сюжет связан с фигурой Автора, блистательно сыгранного Еленой Амосовой, — человеком начала ХХ века (внешне он похож на Пьеро Александра Вертинского), восторженным, упивающимся искусством. Его судьба — остаться в прошлом: неким артефактом, приметой времени, непонятым и забытым. Второй сюжет связан с Неизвестным поэтом (Владислав Исаев), который сначала обретает, а после теряет возлюбленную, а вместе с ней смысл жизни и силу своего дарования. Ему суждено умереть на улице, где-то посреди Петербурга, под снегом и дождем. Наконец, третий сюжет — история Тептёлкина (Сергей Батурин), талантливого литератора, воспевающего Античность, но после смены режима превратившегося в обывателя, который вместо сочинительства скандалит с женой и страдает от осознания того, каким человеком он стал. Путь каждого в этой системе, по мнению режиссера, трагичен, каждый должен исполнить свою козлиную песнь.

Сцена из эскиза «Елка у Ивановых».
Фото — Диана Токмакова.

Завершилась лаборатория возвращением к пьесе Александра Введенского «Елка у Ивановых», на этот раз в решении Владислава Тутака. Он поставил эскиз в стиле экспрессионистского кино 1920-х годов. Действие разворачивается в комнате с черными стенами, на контрасте выделяются белая плита, у которой копошится Нянька, и ванна, где лежит Соня Острова. Люди, одетые в черные костюмы с редкими белыми деталями, похожи на черные сгустки на черном фоне, они резко двигаются, срываются с места, гримасничают, а потом вдруг останавливаются, обмякают, поворачиваются к залу спокойными лицами. Владислав Тутак, в отличие от Карима Вахитова, сократил список действующих лиц и перераспределил текст: в семье то ли Ивановых, то ли Пузыревых остался только один ребенок — Соня Острова, тридцатидвухлетняя девочка, по сюжету убитая Нянькой. Режиссер, таким образом, сосредоточил внимание на том, что Соня становится жертвой зла, проникающего в души людей. Еще до начала действия, когда зрители занимают места, Нянька (Алена Сигорская), стоя спиной к залу, отскребает что-то от сковороды и сыплет проклятьями; мать и отец Пузыревы (Наталья Курлыкова и Даниил Нагайцев) кричат друг на друга и в порыве гнева смахивают приборы и посуду со стола; Черный Ворон (Андрей Грачев) как предвестник несчастья кружит по комнате и издает оглушающие звуки. Соня Острова Полины Дорошкевич, девочка с грустными прозрачными глазами, будто играя в какую-то игру, ведет борьбу со злом и одерживает победу — с ее смертью все преображаются. Нянька раскаивается, ее жених проникается к ней нежностью, родители Сони узнают друг друга в горевании, как бы собирают свою семью, которой больше никогда не будет, а сама Соня — вероятно, ее дух или призрак — в мигающем эпилептическом свете прыгает на матрасе, давая надежду на то, что страшный мир может престать быть таким, и это прекрасный финал в драматургии лаборатории.