«Витя-Мурзилка». Н. Коляда.
Коляда-Театр (Екатеринбург).
Режиссер Олег Ягодин, режиссер и художник-постановщик Иван Федчишин.

Знаете ли вы, что одна из окраин Екатеринбурга, дальше которой только леса и топи, и куда можно добраться на трамвае № 11 прямо через местное болотце с вербой и камышом, по неизвестной причине зовется в народе Куба? Так вот, там, на Кубе, на выселках, растут искусственные пальмы. Я сама прошлой весной своими глазами видела. Кругом были ручьи и талый снег, а посреди снега двухэтажные дома с гаражами и вокруг гаражей — изумрудные пальмы. В спектакле Олега Ягодина и Ивана Федчишина за красоту отвечают искусственные цветы, не пальмы, но они из того же разряда. От огромного сада с гнездами грачей, который был в пьесе, осталось только это — пластиковые горшки с цветами — пластмассовый образ рая.

Сцена из спектакля.
Фото — Глеб Махнев.

Где происходит действие спектакля, в каком неведомом селенье? Да в любом. Хоть на Кубе. Стоит отъехать на пятьдесят километров от большого города или просто забрести на окраину — и время как будто остановилось. Да, так и есть, так бывает в нескольких километрах от большого города, только так и бывает. «Промзона, почти окраина города», — артисты проговаривают ремарку вслух, попутно что-то обустраивая, расставляя по местам. Сколотили две доски — готова веранда, поставили искусственные цветы — зона отдыха. Лепота. На артистах — костюмы «адидас», шапки с бомбошками, а еще шапки-петушки или что-то вроде — все это носится с 90-х годов прошлого века, носится долго, пока не помрешь, и частично передается по наследству вместе с попсой из тех же девяностых и русской народной лексикой: «реально», «в натуре», «нормуль», «кафетерий». Кафетерий. Слово-то какое — забытое. Но только не всеми и не на окраине жизни.

Сюда приезжает Василий (Евгений Корнильев) открывать кафе или кафетерий с летней верандой, в надежде, что его заведение будут посещать студенты соседнего колледжа. И первый, кого он встречает, — Витя-Мурзилка (Олег Ягодин), беспаспортный хозяин дома. С этого все и начинается. Витя отсидел пятнадцать лет на зоне, а потом еще пять мотался бог знает где, и тут — нате вам, нагрянул. Отсидел вроде как за воровство, но это сколько же надо украсть, чтобы получить пятнадцать лет? Странный Витя тип, не внушающий доверия, да, пожалуй, и сострадания тоже не внушающий. Лицо как будто стертое — не разглядеть. Белесые черты сливаются с цветом уродливой шапки. И сколько лет ему — не понять. Не то сорок, не то шестьдесят. И движения то дерганые, нервные, а то вдруг шаркающая семенящая старческая походка — шажком-бочком-мелкашечкой. В том, как он берет в руки вилку, не понимая, что с ней делать, а потом жадно ест ртом из тарелки, в том, как скалит зубы, как замирает, как высовывает язык, есть что-то собачье. Не звериное — собачье, с собачьим смирением сквозь оскал, который он пытается показать. Мурзилкой в детстве звали его собаку, а потом и к нему эта кличка приклеилась. И теперь вокруг него — свита? свора? стая? — три Мурзилки, которых нет в пьесе и которые сопровождают его в спектакле, как верные псы. Они так же, как он, скалятся и повторяют все его движения. Но постепенно, с набором его «собачьих» и прочих свойств, набираются аргументы для жалости к этому — все-таки — человеку. Еще и потому, что в нем как будто заложена программа самоуничтожения: что-то должно с ним случиться.

Сцена из спектакля.
Фото — Глеб Махнев.

А пока винт не свинтился и пружина не разжалась, он участвует в войне за дом всех против всех. В доме живет Анна (Ирина Плесняева) с семьей. Когда мы видим ее впервые, нелепо одетая женщина в пестрой короткой юбке, но с килограммовым крестом на шее чистит картошку, ссутулившись над тазом с водой. Только громкий и сильный, с хрипотцой голос выдает в этом маленьком хрупком теле воительницу. Такой она и становится, когда начинается настоящая заварушка, гордой женщиной-воительницей в маленьком красном платье. Такой она вступает в противостояние с Витей-Мурзилкой (больше напоминающее борьбу полов, чем борьбу за дом) и с подоспевшим семейством Виктора: женой Ниной (Татьяна Бунькова) и дочерью Галей (Елена Корницкая). Эти вроде бы на словах знают, чего хотят, вот только слова их не совпадают с реальным положением дел. Менеджер по уборке отеля Нина на самом деле просто уборщица, а дочь ее Галя мечтает только о том, чтобы ее оставили в покое. Да и глава семейства Виктор, задумавший открытую веранду, выше «шаурмячных» в своем бизнесе не поднялся. Вот вам и первый раунд разоблачений, где проиграли все. Чем не повод пособачиться? А собачатся они с упоением и восторгом. Сцены их стычек иногда врываются в действие, как будто давая разрядку накопившейся дурной воле, после чего все возвращаются на исходные позиции. Их столкновения — привычный праздник войны посреди тоскливых будней. Песня и танец, где можно помахать руками и поорать во все горло.

Но вот и еще одна новость, которую приносит Витя: Галя изменяла мужу в Египте. А вот еще одна: у ее мужа Василия есть другая семья. А вот еще: у их дочери была интрижка с сыном Анны. А еще муж Анны Игнат (Константин Итунин) ей изменяет. А отец ее сына на самом деле не Игнат, а Витя.

А к чему Витя все это выложил? Да к тому, что хотел разрушить их жизнь, которая существовала те 20 лет, пока у него никакой жизни не было.

И вот две равно опозоренных семьи сидят за соседними столами — сидеть за общим столом все-таки было бы слишком — и едят из одной кастрюли картошку. Все слова сказаны. Все признания сделаны. Казалось бы, что еще выяснять? Но тут начинается женский бунт — бессмысленный и беспощадный женский танец, дикий, вакхический, откровенный до истерики, в котором все обиды на мужчин, вся нерастраченная энергия, все годами копившиеся неудовлетворенные желания Гали и Анны выплескиваются наружу. Высказались — и снова вернулись на исходные позиции. И снова объединились. Даже вражда их временно прекратилась.

Сцена из спектакля.
Фото — Глеб Махнев.

Потому что есть общий объект ненависти — Витя. Его теперь можно законно ненавидеть. Он, как выяснилось, человека убил. Брата. Из-за Ани. Так вот почему он отсидел в тюрьме пятнадцать лет. Так вот почему он все повторяет слова Иоанна Златоуста о победе над смертью и вечном спасении: «Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?» Мне, зрителю, вроде бы тоже надо его осудить. Но парадокс в том, что зритель уже чувствует к нему сострадание. Не зритель его осуждает, он сам себя осуждает. Да, ему требуется искупление. Но не нами назначенное.

В начале второго акта он и его вассалы Мурзилки появляются при полном параде, в костюмах «с искрой», при галстуках и с копытцами, то есть в раздвоенных носках-копытцах. Это его дьявольское торжество. Но это и начало конца. Его выход сопровождается музыкой из «Ромео и Джульетты» Прокофьева. Если в первом акте та же мелодия при его появлении звучала в милой попсовой обработке, то теперь мы слышим трагический пафос оригинала. Витя победил — пока, — но он думал устроить всем ад, а оказалось, эти люди и прежде жили в аду. К моменту, когда он, сидя под столом, слушает разговор обитателей дома, он уже понимает, что во всем виноват сам. Его лицо меняется. Шапка исчезла, прикрыться нечем. Это уже лицо человека, который многое знает про мир, про людей, про себя и свою ношу. «Прощения не прошу — нет такому прощения». И все-таки он надеется. Не на прощение — на искупление. Только Прокофьев Вите не по размеру, и звучит он ироническим контрапунктом к его триумфу.

Его финальный монолог — как исповедь. А затем, когда он лежит голый на свежих досках, на него сначала набрасываются всей толпой, а потом льют воду с помоями. Параллель с Гамлетом в исполнении того же Олега Ягодина напрашивается сама собой. Тогда он голый стоял в луче света, и сверху на него стекала вода. Там вода очищала. Здесь — не очищает. Грязная льется вода.

А что остальные? Остальные будут жить дальше свои нелепые человеческие жизни с новым первым выпавшим снегом. Их лица светлеют. Лица актеров Коляда-Театра вообще не из придуманной театральной жизни, где надо играть про высокое и низкое, а из прожитой ими самими, реальной жизни, и оттого — красивые. Только есть в поведении обитателей дома одна странность: радуются снегу, как будто и не было ничего, как будто не убили, не раздели, не облили помоями, не унесли прочь. И чем они лучше Вити? Тот хоть почувствовал на себе тяжесть своего преступления, а этим все нипочем. Всем все нипочем.

И снова в финале музыка звучит контрапунктом и будто бы вопреки содеянному: «Радуйся».

Сцена из спектакля.
Фото — Глеб Махнев.

Похож ли этот спектакль на те, что я видела раньше в Коляда-Театре? И да, и нет. Все приемы работают, но акценты — смещаются. Структура спектакля прежняя, с вставными пантомимическими сценами: артисты встали в ряд, положили голову на плечо впереди стоящему, и пошли змейкой. Змеем, то есть. Но это уже не хороводы и не пляски, в которых занята вся труппа, тут все сдержаннее, лаконичнее. И высказывание как будто острее и беспощаднее к людям. Театр меняется вместе с жизнью, значит, он живой.