«Аккомпаниаторша». По повести Н. Берберовой.
Частный театр «Человек в кубе» (Ростов-на-Дону).
Режиссер Катерина Рындина.

Старый рояль стоит не на сцене, а между сценой и залом — совсем близко к первому ряду. С усилием открывается его крышка, и девочка с косичками, в простом платье выпрастывается наружу. Ее корежит, будто она отчаянно пытается освободиться от телесной оболочки. Это Соня Антоновская, несчастное дитя несчастной матери, позорно родившей ее от своего 19-летнего ученика. Анна Кривонос играет это живое недоразумение, не понимающее, где пристроиться-обосноваться хоть на каком-то клочке твердой почвы. В утробе рояля — ее гнездо, если угодно — норка, а вернее — ее подполье.

Сцена из спектакля.
Фото — Виктория Савчук.

Исследователи творчества Нины Берберовой отмечали в аккомпаниаторше сходство с персонажами Достоевского, но это первое, что приходит в голову, поэтому не стоит разворачивать сравнение. А вторая параллель — Гоша Цвибишев, герой романа Фридриха Горенштейна «Место», такой же бесправный, «подпольный» человек другой эпохи, поначалу тихо, а потом отчаянно бунтующий против указанного ему судьбой места (что тоже не открытие: Горенштейна при жизни сравнивали с Достоевским).

Соня рассказывает о матери, об их «фамильном» стыде, об унижающей скудости жизни: «Ни дорогих платьев, ни выдающегося таланта». Девочка выпрыгивает из своего укрытия, чтобы в следующую минуту замереть от картинного явления матроны, влекущей за собой полотно белого шелкового занавеса на шнурке. Театральная сцена из другой, неведомой жизни завораживает.

Но оперная певица Мария Николаевна Травина (Наталья Аскарова), которой рекомендовали выпускницу консерватории Соню в качестве аккомпаниаторши, мила и приветлива. А тепло квартиры и угощение, совсем не разовая приязнь хозяйки — можно ли было мечтать о них? Однако у Сони вовсе нет осознания счастливой перемены в жизни; напротив — возникает и крепнет протест против вопиющей господней несправедливости: непонятно, по какому принципу одни одарены всеми радостями, а другие — всеми же обделены. Но вместо того, чтобы вырваться из своего подполья, Соне смертельно хочется испортить райскую жизнь своей благодетельницы.

Сцена из спектакля.
Фото — Виктория Савчук.

А Мария Николаевна, кажется, откровенно любуется собою: кустодиевской пышностью, величавой поступью, победительным смехом, барской снисходительностью к тому малозначительному, чего прежде в ее жизни не бывало. Но ее сопровождает музыка Барбарины, которая озабочена потерей графского подарка. Вероятно, есть какая-то тень на безоблачном горизонте оперной примадонны. Тема из моцартовской «Свадьбы Фигаро» повторяется: печальные вздохи арии-ламенто объяснимы — у Травиной есть тайна. И Соня ее узнает.

Поразительно то, что окружавших Марию Николаевну мужчин — приятелей, поклонников, спутников — Соня, конечно, видит и даже разговаривает с кем-то из них, но они не принимаются в расчет и по существу в этой сценической истории отсутствуют. Андрей Григорьевич Бер, например, даже приходил однажды и, приняв Соню за горничную, дал ей два франка на чай. Но человеческих очертаний в памяти Сони не оставил. На сцене лежат резные фанерные фигуры вполне эскизного вида. По мере надобности Соня поднимает их и мелом пишет поверху: А. Г. Бер. Или: П. Ф. Муж (это о Павле Федоровиче Травине). Иногда обращается к ним, и это все равно что говорить с призраками. Нет никого в жизни Сони, кроме Травиной: мир сузился до крошечного пространства, заполненного исключительно ею, завистью, жаждой мести ей. И Соню окутывает другая музыка, без гармонии и мелодии — Кшиштофа Пендерецкого (между прочим, «чистопородного дворняги», как он сам о себе говорил), имитирующая робкие звуки человеческой боли. В один жгучий момент Соня поняла: «Меня кто-то обманул, обмерил, обвесил… я оставлена в дурах Богом и судьбой». И этот «кто-то» — Травина, баловень судьбы, сладко произносящая «Сонечка!» и не меняющая выражения лица, когда советует не играть Шуберта («Это не для вас»). Когда выхватывает у нее листки с признаниями юриста-первокурсника, в которого влюбилась Соня, и издевательски, с торжествующим смехом уверяет ее, что мальчишка станет телеграфистом с вечно больными зубами.

Сцена из спектакля.
Фото — Виктория Савчук.

Соня замирает, униженная, но когда садится к роялю (крышка его не открывается над клавишами, да их наверняка и нет там), она не имитирует прикосновения к инструменту, а руки ее летают по иной траектории, и лицо преображается. Алармистское состояние, которое, кажется, приросло к Соне как вторая кожа, на мгновение покидает ее, и возникает проблеск красоты в «дурненькой» девочке. Положительно она не ординарный человек и «смеет посягать на мировое великолепие». Поэтому так сладостна мысль о возможности подпортить безупречную жизнь примы с ее триумфальными турне по миру, восторгами публики, обожанием мужчин. Немедленно открыть глаза Павлу Федоровичу на измену жены, поквитаться с благодетельницей за все унижения, за «обман и обвес», но… Травин застрелился, распорядившись своей жизнью без Сониной подсказки. Все ему было ведомо: и про Сеню, который звал его жену кататься, и про Бера, ждущего ее в Париже, и бог знает про кого еще…

Мария Николаевна уезжает с Бером в Америку. Окончена эта страница жизни. «Мимо меня прошли люди и страсти». Внезапно царапает летучая мысль: «Тут дело не в рождении, тут дело в чем-то другом». Но не течет мысль дальше, буксует, угасает. Хватается за имя Бога («если есть он»). Под звуки баховской оратории «Смилуйся, мой Боже» смятенной душой Соня обращается к нему. Но милость не явлена. Не получилось вырваться не просто из постыдного детства и голодной юности, а из гнетущего душу ощущения, что она — даже не второй сорт, а, можно сказать, пересортица: «Я могла жить, но я могла и умереть — мне как-то все было безразлично». И теперь Соня прячется в свое рояльное логово, клацнувшее напоследок крышкой. От Травиной, от безнадеги. От жизни.

Сцена из спектакля.
Фото — Виктория Савчук.