Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

29 декабря 2021

ЕСТЬ ЛИ ЖИЗНЬ НА МАРСЕ?

«Процесс». По мотивам романа Ф. Кафки.
Александринский театр.
Режиссер и автор инсценировки Аттила Виднянский, сценография и костюмы Марии и Алексея Трегубовых.

Александринский театр не чужой Аттиле Виднянскому. Аттилла Виднянский не чужой русскому театру, русский театр не чужой венгерскому, Венгрия чуть ли не главный европейский раскольник по части интеграции, Россия против европейской интеграции в принципе. Это взаимосвязанный процесс. Петельки-крючочки на непрозрачный политический лад. Тут есть о чем думать и говорить.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Или так: европеец из страны победивших националистов ставит на сцене «Национального драматического театра России» собственную инсценировку романа гражданина Австро-Венгрии Франца Кафки «Процесс». Тоже сюжет.

Или так: белорусский артист Иван Трус, покинувший Театр имени Янки Купалы чуть больше года назад, исполняет на сцене российского Александринского театра роль Йозефа К. Это уже явная драма.

Или так: в дни процессов над Юрием Дмитриевым, над движением «Мемориал», над Сергеем Зуевым, после самосожжения Ирины Славиной, сотен арестов и процессов над невовремя чихнувшими гражданами один из главных федеральных театров обращается к произведению о смертоносном абсурде бюрократической системы. Это тянет на трагедию.

Как ни подступись к «Процессу» Франца Кафки, он хлещет сам собой. Тут тема и произвола и узурпации власти, и отсутствия прав, и покусительства на свободу личности, и безропотного подчинения авторитету, и бессмысленности и вредоносности бюрократии. И много еще чего крамольного. Поставить такое — как на елку влезть и не ободраться. Аттиле Виднянскому и хочется, и колется. Хочется про процесс в планетарном масштабе, колется опасность ляпнуть лишнее в стране отпущенных на волю судов.

Угол зрения, ясное дело, обеспечивает геометрию прицела. На мушке — приблизительное, если не минимальное представление зрителя о романе. Оно и хорошо, даже правильно. Зачем вникать в первоисточник, лучше его заново создать и вписать свою версию в кафкианскую парадигму. И можно не думать, что зритель в курсе чего-то эдакого. Поставить для условных марсиан, рассевшихся в креслах Александринского театра.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Кафка дает карт-бланш. Виднянский — его обладатель. Нет сомнений, что видимый хаос и абсурд не исключают возможности обрести смысл жизни. Это можно понять как свободу без обязательств. Свободу произвольного изложения. Свободу в выборе средств выразительности. Свободу от Кафки. Густота подробностей, персонажей и бытописаний романа позволяет резвиться. Дело за малым: перевести хаос и абсурд на театральный язык — и смыслы родятся сами собой. Легкая победа.

Кафка дает индульгенцию. Чуть что — можно и пальцем на него показать: это все он напридумывал. И для верности портретик его в декорациях упрятать. Что использовать — сублимацию или принцип «большого взрыва», — не так важно. Люпа использовал сублимацию. Виднянский склонен к «большому взрыву». Но в нем и черная дыра — разомкнутый Кафка лишен интимности и лиричности. Напряжение внутреннего процесса утекает первым.

Сценический лаконизм — за бортом. Сцена Александринки давно не представала в своих полных геометрических параметрах ширины, глубины, высоты. Все как-то то тут, то там урезалось. А ведь какой размер! Его трудно осознать, а потому сперва лучше убрать все, абсолютно все. Только кровать и три человека. Черное изваяние, черное изваяние со стеком (неужто символ грядущей порки?), один в исподнем на кровати. Экзистенциально. И уже чуть-чуть дымка.

Осколки «большого взрыва» прилетают на сцену все четыре часа сценического действия в режиме нон-стоп. За кулисами явно пара десятков контейнеров бутафории. Количество не работает на качество. Перечисление нагромождений бессмысленно. Помнится, декорации Мейерхольда к «Маскараду» нашли где-то под лестницей. Декорации «Процесса» явно не потеряются. Спрятать будет некуда, а для хранения потребуется самолетный ангар.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Хорошо, что у Александринской сцены большой размер. Это прямо отлично для очень большого взрыва. За первыми рамами-столами-кроватями-холодильниками, бойко выкатывающимися-опускающимися, удается следить. И находить им обоснования. Но это зря. Дальше следуют чашки, кресла, буквы, шезлонги и даже модельный подиум. Мелкие предметы вроде книг, зубных щеток и печатей уже не в счет. К середине первого акта хочется выдать «Золотую Маску» декорационным и бутафорским мастерским, реквизиторам и монтировщикам. Как у них там за сценой все это умещается, и никто не путается, когда что куда двигать и когда выносить, уму непостижимо. Хотя даже если перепутают, никто не заметит. Нагромождение тянет на создание инсталляции по рандомному принципу. Поиски визуальный структуры завершаются, не начавшись, — аморфны не линии и границы, но суть. В какой-то момент хочется вникнуть, остались ли на планшете сцены незанятые участки и обучены ли артисты паркуру.

Кроме ширины и глубины новаторски освоена высота. Подиум заканчивает свой винт где-то под колосниками, но явно недостаточно высоко. С него живописно летят листки бумаги и талантливо извергает свой текст Судья в исполнении Елены Немзер, но контекст божественного требует высот иных. Прямого пути к высшим силам, так сказать. Сперва туда на невидимых штанкетах взлетает фрагмент лестницы со Священником (Игорь Мосюк) на борту, затем оттуда же, прямо из-под колосников, спускается трап с этим самым Священником. Эскалатор в поднебесье надежен, бел и прям. Без него вертикаль спектакля была бы неполной.

Путаница и нагромождения — вот суть важный процесс спектакля «Процесс», а не то, что вначале кажется. Мир в своем хаотичном устройстве надвигается на героя. Пошлость и избыточность давят словно впервой.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Была ли у художников Марии или Алексея Трегубовых страсть к перенасыщенности пространства? Ретроспективно кажется, что была, но проступала невнятно. Чьими-то усилиями подтормаживалась. Теперь проступила. И к тому же сценический бенефис отпраздновал белый цвет. Цвет высших знаний, внутренней гармонии и чего-то еще очень положительного. Костюмам отдана по преимуществу черно-белая гамма, а все, что в цвете — в явном меньшинстве. Если, конечно, не считать розовых деревьев и Судьи, которая, конечно, к финалу в кроваво-алом.

Где размер, там и масштаб. Игра в масштабы в театре так привлекательна. А уж на фоне аберраций сознания куда как заманчива. Да еще на такой большой сцене. И в «Процессе» этой игрой поглощены подобно первооткрывателям. Большой герой и его детское воплощение. Большая машинка и ее гипертрофированный двойник. Бусы на шее и бусины, расползшиеся огромной гусеницей по сцене. Большая буква «К» и маленький экран телевизора с портретом автора «К». И муляж руки масштабов статуи Свободы. И навозная муха размером с варана.

Кафка сбивает оптику, выступает проводником новых, чуждых первоисточнику смыслов, заставляет подключать неочевидные методы анализа. Вот пятьдесят пять софитов с привычным эффектом ослепления, выстроенных на подвижных штанкетах ради десяти или пяти минут сценического действия, — им были бы рады световики в Великих Луках или Минусинске. Вот мягко прокатывается чашка с замершей в полете молочной пеной размером с небольшой дом — пара городских негосударственных театров точно поставила бы на эту чашку хороший спектакль, может быть, даже не один. А модельного подиума с трапом хватило бы на пять спектаклей в Губахе или Шарыпово.

Долго не покидает вопрос: чья собака дерзко ссыт на Александринскую сцену? Хочется взглянуть ей в лицо, но она к зрителю все время хвостом. Симпатично, но невнятно — собака не настоящая, ссыт сперва в ночной горшок, а потом и без него, а вот бутафорской лужицы не образуется. До перформансов Метте Ингвартсен Аттиле Виднянскому еще далеко.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Помимо размеров и масштабов, прав на федеральные купюры и натренированных цехов, у Александринской сцены есть еще и труппа. Ее мастера и начинающие артисты — почти четыре десятка исполнителей — готовы вписаться в массовку, проговорить отведенные им три предложения или даже просто резво попрыгать в исподнем. С театром шаржированных реакций и условного взаимодействия здесь знакомы и призрак вампуки отпугивать умеют.

Роль резонера привычно осваивает Игорь Волков. Ирония его Дяди Альберта относительно художественных достоинств театра отработанным у Жолдака выстрелом снова прилетает не в бровь, а в глаз. Туда же летит шутка об интерактивном спектакле, в котором зрителя просят подать лежащие у сцены грабельки.

Спектакль взвален на плечи Ивана Труса, который выучил почти полный текст романа. Выучил хорошо и так, что в стерео Виднянского моно Труса в роли Йозефа К. переливается, как саксофон в оркестре волынок. Его можно и нужно слушать отдельно. Это мог бы быть хороший моноспектакль. Актер жив там, где лысеет и раскалывается даже бутафорская гигантская голова. Если Кафка — это карт-бланш, то Трус — главный козырь. Его нервическая сущность — будто из других, белорусских и только что мучительно прожитых миров — напитана беспомощностью, страхами, отчаянием, смущенным бунтом и нелицеприятной покорностью. Поддавшийся процессу, он уменьшился, и даже пальто стало ему велико. В финале зарезанный, как собака, Йозеф К. покидает территорию нагромождений буквально. Смерть позволяет покинуть пределы сцены — выйти за границу занавеса, скрывшего весь абстрактный дурдом, к зрителям. Ненадолго, на пару мгновений, пока стучащийся в двери хаос не затянет обратно. Герой как часть аморфной инсталляции. Хотелось противопоставления, мистериальности и даже фантасмагории, а получилось много предметов.

Абстрактный гуманизм преподнесен и преподан. Актуальный до мурашек Кафка приглажен и стушеван. С мухами вопрос понятен. С розовыми деревьями тоже. Хозяин собаки будет найден. А процесс он и есть процесс. Что в Венгрии, что в России, что в Белоруссии — ему в этой версии конкретика не нужна. Перевод первоисточника осуществлен без интенций на условный марсианский. Кому надо, пусть считывает. Или отправляется на Марс.

Комментарии 2 комментария

  1. НадеждаТаршис

    Аттила Виднянский эпик, Франц Кафка лирик экзистенциальный. Всё верно. Но вот в предыдущем александринском опусе режиссёра очевидное и сознательное резкое несовпадение с российским взглядом на Достоевского — хоть традиционным, хоть новейшего разлива — привело, на мой взгляд, к интересному, существенному спектаклю, хорошо выстроенному, современному по мысли, с парадом отличных актёрских работ. Здесь же, в «Процессе», оказался ров между объективистской эпикой и острейшим личностным драматизмом материала. Габаритный щедрый антураж остаётся самоценным, как у Кэррола или Свифта. Иван Трус, чудесный актёр, оказывается со своим Йозефом К. помещён в ситуацию Алисы или Гулливера, и это — «из другой оперы».

  2. Андрей Кириллов

    Очень хороший текст о грандиозно беспомощном, пустом и насквозь компромиссном спектакле. Такой вот Кафка в мюзик-холле.

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога