Катулла можно перевести по-разному, как и других великих.

Реплика из спектакля

В июле «Балтийский дом» сыграл три тест-премьеры нового спектакля. Тестировали «Гамлета» на зрителе (надо сказать, на предельно преданном театру Анатолия Праудина, понимающем зрителе: четыре часа зал был собеседником режиссера, который пытается разобраться с гибридным миром, в котором мы живем). Тест-премьера дает право написать тест-рецензию, зафиксировав первое прикосновение к огромной, умной работе, а не брать на себя подробный анализ. Тем более в конце августа на премьере могут возникнуть новые аргументы и факты…

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Мир фейерверков и решеток

Дания — оооочень большая страна. Огромная. Неладно что-то в датском королевстве, превратилось ли оно в «дремучий сад, заросший сорняками», или все здесь «ок» — поймем позже. Несомненно громадное государство раскинулось во все пространство «Балтийского дома»: на сцене и герои «Гамлета», и мы, примостившиеся в построенном амфитеатрике, жители этой страны. Это к нам постоянно обращаются с речами и официальными оповещениями: «Медицинское заключение… с глубоким прискорбием… верного продолжателя и пламенного борца (ну, когда Гамлета-отца отравили)… Хочу поблагодарить вас, датчане, за то, что выбрали… Главное — здоровья вам, датчане! Датчане, она… утонула (это Гертруда про гибель Офелии)».

Как ни в каком другом спектакле, в «Гамлете» Праудину повезло со сценографом. Превосходная Екатерина Гофман и художник по свету Евгений Петровский «взяли» Балдом и превратили его в выразительное и изысканное художественное пространство. Дания бесконечно что-то празднует: фейерверки не прекращаются, тревожа черных птиц, летающих на фоне салютов. И клетки, в которые сажают постепенно всех героев, тоже существуют на фоне бесконечного праздника и победных световых снопов где-то под потолком балдомовского зала. Суть этого мира такова.

Освоенные спектаклем Праудина и Гофман, освещенные световыми потоками земли уходят в зал и поднимаются ступенями королевского Эльсинора к концу партера, где маячит высшая власть — абсолютный гопник Клавдий в бейсболке и Гертруда в шляпе. Оооочень похожие на Трампа и Меланию (Юрий Елагин и Алла Еминцева), они сыграны по-разному: страшновато-гротесковый Клавдий и благородная драматическая Гертруда, в какой-то момент повернувшая глаза зрачками в душу… Королева тут славянка, полячка (вычитано из Шекспира — из той сцены, когда войско Фортинбраса идет через Данию на Польшу и Гертруда страдает: это ее страна, там могилы ее предков).

А. Воробьев (Гамлет).
Фото — архив театра.

Короче, Дания — весь мир.

Или весь мир — театр, поскольку он вполне влезает в здание Балдома. Можно прочесть как «театр = мир». Четыре часа Праудин неторопливо и пристально рассматривает его в подробностях. Препарирует. Он не посягает на ключевые сентенции (а что вообще мы можем умозаключить сегодня?). Он не ставит концепт. Это в 2013 году его «Гамлет» в СамАрте был концептуален до кончика волоса (я тогда так писала, приходится верить себе на слово). Там Гамлета обжигала, обугливала геенна огненная, в которой (в бочке с горючим) пребывал/полыхал его маскулинный отец, оставлявший сыну после свидания кандалы-вериги мести. Мальчик-книжник (Павел Маркелов) буквально сходил с ума, а пастернаковский перевод превращался в вывихнутый и вычурный подстрочник Аси Волошиной… Тот спектакль транслировал отчетливую мораль: не нужно и опасно интеллигенту вступать в противоборство с системой, брать на себя миссию выправить вывихнутый век. Ты сперва поседеешь, а потом станешь бесчувственным монстром с кровавой прядью (опять приходится верить себе на слово). В нынешнем спектакле, когда Гамлет говорит: «Век вывихнул сустав», — «Слишком красиво», — возражает ему Горацио. Действительно, какой уж тут сустав, когда у мира разорваны все связки.

Разве скажешь, про что мир сегодня? У Праудина это гибридный мир смешанных жанров, к нему применимы и гротеск (если речь идет о власти и тех, кто с нею), и драма (Гамлет), и лирика (линия актеров). Он тасует подходы и инструменты. В одном из анонсов сообщил, что сохранил от прежнего спектакля только бензопилу как орудие убийства. Ну, оставил. Прибавил к горячему оружию — холодное: финальный бой Гамлета и Лаэрта происходит на железных лопатах (высокие технологии рапир отменяются)… Но это — лишь детали, как только деталью была циркулярная пила в «Гамлете» Някрошюса. Новый «Гамлет» — не про что-то конкретное, он про текучее состояние мира в его сегментах и замеченных подробностях. Интеллигенту остается нынче только рассматривать происходящее. И еще — бесконечно признаваться: «Вот как совесть сделала из всех нас трусов» (это акцентировано в одной из первых фраз). «Гамлет» — рефлексия того, кто все видит, но бессилен, потому что заложник Дании-тюрьмы. Кажется, это лейтмотив спектакля и Гамлета в исполнении Арсения Воробьева.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Да, чуть маячит интрига: в самом начале пожилой «человек в штатском», бывший хиппи или почитатель клуба бардовской песни Полоний (Анатолий Дубанов), заказывает сыну-студенту-фармацевту Лаэрту (Егор Лесников) изготовить отраву: много крыс во дворце, нужен яд… Лаэрт попросит сестру Офелию (Полина Гараненкова) собрать необходимых травок, она соберет и принесет букетик… Ничего особенного, за стеной люди давят друг друга, режут родных братьев, сестер душат, крадут президентов, нападают на соседей, смешивают с землей далекие города, идет будничная жизнь. Лаэрт слепит катышек-мячик, наподобие теннисного (они играют такими в универе), стражники в черном (их тут называют «ангелы небесные») засунут его в пасть королю-льву — действительно льву, на гриве которого нежится любящая Гертруда, Гамлету-старшему. И лев сдохнет, как крыса. Нет, брата отравил как бы не Клавдий, интрига не персонифицирована, дело тут привычно государственное, и, видимо, Дания — страна, где расправы ядами распространены… Отравлено вино Гертруды, отравлен клинок Лаэрта…

«Человек в штатском» Полоний будет бесконечно обнюхивать свои пальцы — как Соленый. Они у него пахнут трупом…

Этот мир, в котором мы, всегда немые (по Пушкину — безмолвствующие) зрители финала, угнездились в безопасных рядах наблюдателей, Праудин тестирует с разных сторон, одновременно тестируя и саму пьесу, внимательно изучая все ее переводы (использованы, Пастернак, Морозов, Поплавский), миксуя их (сперва кажется, что разные дома говорят разными переводами, но потом все смешивается — по крайней мере ухо перестает различать разницу лексики дома Полония и королевской семьи), да еще оживляя ландшафт отсебятинами, апартами, шуточками. Он находит забытые подробности (вот хотя бы то, что Гертруда — полячка). А главную проблему «быть» или «не быть», жить или не жить, растягивает по всему спектаклю: на крупных планах Гамлета монолог прошивает весь корпус трагедии, ведь нынче это не философский вопрос кульминационной трагедийной минуты, а состояние каждого дня…

П. Гараненкова (Офелия).
Фото — архив театра.

Как и всегда, Праудин разбирается в «Гамлете» с глобальными величинами. С верой, с временем, с государством, властью и ее неторопливым незыблемым устройством, с положением театра в Дании и свойствами людей, которым, по слову Козинцева, Шекспир — современник.

Мы датчане, с нами бог!

Они все верующие люди. Вернее: они все молятся.

«Мне надо помолиться».

Искренне и часто встает на колени перед аналоем и читает Святое Писание Гамлет. «Что вы читаете?» — да вот «блаженны нищие духом… блаженны кроткие» он и читает. «Слова, слова, слова…» А раньше как-то мы не задавали вопроса, что за текст в его руках… Здесь он на коленях и просит помощи.

В прологе парни в футболках с портретами Мартина Лютера на груди и маркировкой Wittenberg на спинах играют в теннис, жонглируют мячиками. Они — Гамлет, Розенкранц, Гильденстерн, Лаэрт, кто-то еще, вначале не разглядеть, — студенты Виттенбергского университета им. Мартина Лютера, только, пожалуй, никогда в постановках шекспировской трагедии мы не обращали на это внимания: Виттенберг и Виттенберг, не езди туда, послушай мать… Кажется, впервые Гамлет прочно связан с цитаделью христианской философии. Он верующий молодой человек, как и прочие однокашники — с Лютером на груди. С ним и убивать будут. Бензопилой, как Лаэрт. И яд делать.

Молится перед аналоем и Клавдий, совершенно не впечатленный представлением «Крысоловки» (ему скучно, и он потихоньку линяет со спектакля). У него много дел. «Покаяться», — принимает он деловитое решение, но, произнеся первое «Господи, помилуй мя…», — сразу сбивается на «убей его, не дай моим трудам быть напрасными», а дальше путает молитву с указаниями Розенкранцу и Гильденстерну. Так сбивается в просьбах всевышнему большинство прихожан (молитва дается избранным). А особенно боятся чистилища бандиты — рассказывал в одном из последних интервью хорошо знавший братков Алексей Балабанов. Поэтому строят храмы…

А. Еминцева (Гертруда), Ю. Елагин (Клавдий).
Фото — архив театра.

Появившийся Призрак отца (прекрасное печально-«львиное» лицо реального отца Арсения Воробьева — Воробьева Дмитрия, выдающегося актера и бывшего праудинского протагониста) в колеблющемся видео скорбит о том, что «не причащен и миром не помазан». Мотив тоже никогда не акцентированный. А задуматься — ведь и святая Ксения Петербургская приняла подвиг юродства, чтобы замолить грехи умершего без причастия мужа, — такой русский Гамлет, ведь и Гамлет Шекспира прикидывается безумцем. И убивать никого этот хрупкий, бесконечно задумчивый паренек не хочет и не может… Он непротивленец, он слаб, он мучается недеянием. «Совесть сделала из нас трусов»…

…Офелия повесит Гамлету на шею сплетенный из зеленых веток крест, и покажется, что Праудин ставит спектакль о том, кто явился в этот мир, посланный отцом искупить грехи и выправить сустав… Но — никакого вульгарного уподобления, просто что-то сквозит в иконописной бесплотности Гамлета—Воробьева…

Важно: все преступления совершаются на нашей, христианской почве привычно молящихся людей, при этом называющих «ангелами небесными» — охранников с закрытыми лицами.

«На все господня воля даже в жизни и смерти воробья», — говорит Воробьев—Гамлет. Кажется, что это шутка, свойственная театру, но вообще-то это Шекспир: «There’s a special providence in the fall of a sparrow». Хотя он не знал про отца и сына Воробьевых…

Дания-тюрьма

В этом сезоне появилось множество «Гамлетов», в ближайшем номере «ПТЖ» они будут представлены читателю, но в основном это спектакли осколочной структуры, постановки постигр на останках мира. В спектакле Праудина если что и воплощено прямо — это образ Дании-тюрьмы.

Сажают всех. Сначала «ангелы небесные» окружают четырьмя решетками Офелию — и она преспокойно живет в клетке. Потом — гротескных Розенкранца и Гильденстерна (Герман Чернов и Дехиар Гусев). Они появляются с откляченными задами: то ли наложили в штаны, то ли ходят в памперсах, с них снимают футболки с Лютером, переодевают в чиновничьи костюмы, кормят на убой — и теперь у них вспучены животы, но и за решеткой они продолжают жрать…

Е. Лесников (Лаэрт).
Фото — архив театра.

Затем изолируют в клетку Лаэрта, схватившегося за бензопилу и перерезавшего охрану в ушанках (с колосников спускается шеренга ростовых кукол — вохров, стражей небесных).
Потом за решеткой оказываются бродячие актеры: сидите пойте, только в пределах дозволенного клеткой.

И, надо сказать, в своих камерах на колесиках все живут привычной жизнью — как будто на свободе, как будто так и надо… Даже бродячие артисты. За них в спектакле — Сергей Андрейчук и Маргарита Лоскутникова, самые давние и самые душевные праудинские единомышленники. Бродячие комедианты, видимо, бывшие тюзяне, собака и зайка с ушками. Андрейчук-бард задумчиво перебирает струны гитары и поет — от Высоцкого до… Лоскутникова отвечает за шапку со сборами и не хочет играть «Крысоловку»: «Это же статья 6.26». Но Андрейчук-бард, не чуждый гражданского пафоса, соглашается… Только вот надо обосновать мотив со змеей… Откуда змея на нашей датской почве? Разберем предлагаемые… А пусть бы змея сбежала из зоопарка…

Актеры в спектакле — одновременно и могильщики, именно они выкапывают… но не череп Йорика, они откапывают кости Шекспира (если кто в курсе — могилу Шекспира вскрыть давно хотят, но боятся). «Бедный Шекспир, я знал его, Горацио…» Отношения с классикой Праудин выяснил давно и в «Гамлете» передает привет своей молодости. Когда-то в «Горе от ума» на сцену вывозили оцинкованный бак. «Кого везете? — Грибоеда». Теперь откапывают Вильяма…

К финалу текст спектакля густеет, обрастает подробностями, которые оставлю авторам больших будущих рецензий, тяжелеет… Бесстрашно сыграна предсмертная трагедия Гертруды на крупном видеоплане Аллы Еминцевой (без парика, искривленное лицо, слезы…), идет долгий финальный видеобой…

И видно, что никак не найти финала. Потому что сегодня его нет. Здесь даже не могут сосчитать финальные жертвы. «Восемь трупов, только волю дай датчанам…» — но трупов меньше, потому что под шумок гопник в бейсболке убегает со словами «я ваш король, я должен жить 150 лет…» Эта власть бесконечна…

А. Воробьев (Гамлет).
Фото — архив театра.

О том, что нужен хоть какой-то финал, режиссеру напоминают бродячие актеры. И на экране возникает слово «Конец». Совершенно формальное. Потому что конца-краю не видно и на фоне фейерверков по потолку Балдома весь спектакль бесконечно кружат черные ястребы…