«Горка». А. Житковский.
Русский драматический театр «Мастеровые» (Набережные Челны).
Режиссер Петр Незлученко, художник Евгений Лемешонок.

«Горка» Алексея Житковского — пьеса с добрым финалом. Но для режиссера Петра Незлученко хеппи-энд противопоказан по определению.

Действие пьесы происходит в канун Нового года в детском саду «Сибирячок». Главная героиня — воспитательница Настя Шмарова — зашивается в предновогодних задачах (ей предстоит выучить с детьми две песни, поставить утренник и построить ледяную горку). Настин сожитель Олег важности ее миссии (а она сравнивает себя не с кем иным, как с генералом Карбышевым) не понимает, находясь в приземленной плоскости сталеварских своих дел. В этом аду моральной опорой для Насти становится Озод — тихий мальчик из семьи мигрантов, которого забыли забрать из сада. С его появлением Настя примеряет на себя иную роль — роль матери. И потеря Озода (за ним ожидаемо приходит родственник) становится для главной героини трагической утратой, которая к финалу пьесы нивелируется счастливым обретением помощников, пришедших ранним субботним утром строить горку.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Маленькая «Горка» (по завету страшной директрисы Зульфии Фаридовны не превышающая метр двадцать) обычно играется на малых сценах (где-то вовсе — в гардеробе театра). Петр Незлученко эпизирует пьесу Житковского и сочиняет длинное, почти трехчасовое действие, предназначенное для большой сцены театра.

Евгений Лемешонок засыпает планшет сцены белыми плюшевыми игрушками разных форм и размеров плотным сугробным слоем, слева и справа ставит ряд разноцветных детских шкафчиков, у задника сооружает возвышенную деревянную конструкцию, напоминающую игровое пространство детской площадки с одной стороны и надзирательский мостик — с другой. На колосниках — узнаваемый плиточный серый потолок. Прямо по центру сцены художник ставит желтый диван, телевизор и торшер — личное пространство главной героини буквально интегрировано в рабочее, его просто нет.

Край авансцены обрамляет уличное искусство — раскрашенные в яркие цвета полукольца старых шин. Большой проход между сценой и зрительным залом художник также задействует — слева он ставит казенный директорский стол с бюстами вождей и патриотическими флажками, справа располагает два рояля. А по центру Петр Незлученко сажает самую настоящую школьницу Карину Ахметгарееву (ученица студии при театре «Подмастерья») в самой настоящей школьной форме, с пюпитра читающую ремарки пьесы Алексея Житковского с неподдельной школьной простотой и наивностью.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Режиссер отталкивается от эпиграфа пьесы — цитаты из «Девяти газелей» Шамсиддина Хафиза. Во многих мусульманских странах по «Дивану» Хафиза принято гадать — выпавшее стихотворение трактуют как знак судьбы. Алексей Житковский в каком-то смысле загадал для своей героини Насти следующие строки: «Если путь опасный долог, будто нет ему конца, / Все ж он кончится, на радость каравана, — не тужи!» Считать это наставление можно по-разному, и авторы спектакля не настаивают на однозначности эпиграфа. Это горькое и ироничное «не тужи!» возникает в самые сложные моменты Настиной жизни на падуге, а буквы из этого словосочетания рассредотачиваются мелкими крапинками в снег, которому на Настины невзгоды все равно.

В пьесе Житковского сосуществует несколько реальностей: бытовой пласт мучительной воспитательной работы, онлайн-чат в вайбере (помните, был такой мессенджер?), Настины сны. Для каждого из них режиссер находит сценический эквивалент.

Бытовые сцены здесь решены игрово: персонажи заполняют метапространство детского сада, задействуя все возможные и невозможные поверхности. Вот взрослые в серых пуховиках везут пустые санки в детский сад и, снимая куртки, переодеваются в детей — смешных, нелепых, непоседливых. У каждого — свой пластический рисунок. Кто-то все время падает со стула, кто-то засыпает, другой испуганно закатывает юбку, четвертый чешет попу. Всего таких детей/родителей — девять (с учетом местного одноглазого уборщика дяди Вани — все десять, он тоже перевоплощается в воспитанника детского сада). Евгения Яковлева, Румиль Ихсанов, Елизавета Чежегова, Евгений Баханов, Дмитрий Жуков, Кристина Патракеева, Аделина Нестерова, Виктория Домитрак, Евгений Федотов и Александра Петрова по несколько раз за спектакль переодеваются/перевоплощаются — из родителей в детей и обратно. Логика актерского существования при этом полностью меняется: уставшие понурые родители, тянущие за собой грузные пустые санки, — и неестественно шустрые, постоянно падающие, плачущие, орущие, бегающие дети.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Несмотря на характерность детских образов (здесь взрослые актеры свою взрослость не скрывают, скорее — находят в себе ее детский эквивалент), существование детсадовцев в спектакле приближено к реальности (за легким и веселым ребячеством кроется долгая и существенная психофизическая работа на наблюдение). Показательным, «звездным» номером подобных перевоплощений становится сцена разговора мальчика Димы, у которого обнаружены глисты, его мамы и воспитательницы Насти: актриса Александра Петрова говорит от лица мальчика и его мамы, меняя роли надеванием или сниманием детской шапки. Вот она — взрослая уставшая вахтовичка, которой не с кем оставить ребенка до выходных, а вот — картавящий и слегка заикающийся мальчик, выдающий все семейные секреты и признающийся в любви воспиталке Насте.

Взрослые — директриса Зульфия Фаридовна (Евгения Яковлева), учитель музыки Марина (Марина Кулясова), врач Жанна Борисовна (Марина Кочурова) и сожитель Насти Олег (Дмитрий Жуков) — решены, напротив, характерно и гиперболизированно, как бы даны глазами Насти (она, к слову, повествователь). Евгения Яковлева в роли Зульфии — зло во плоти (она, например, ставит Настю на стул, словно ребенка, и заставляет ее наизусть петь песню — это ужасная сцена психологического насилия); карикатурно и узнаваемо играет врачиху Марина Кочурова, пугающая Настю двухсантиметровыми червями; шаржированно руководит детским хором Марина Кулясова, эксцентрично тыкающая дирижерской палочкой в воздух. Всех их объединяет до страшного смешная ответственность перед Идеей — словно детский утренник имеет значение международного форума. Ну а Олег Дмитрия Жукова — мужик с нулевым эмоциональным интеллектом (не новость), понимающий слова «забота» и «поддержка» как-то по-своему. В этой «взрослой галерее» Олег, пожалуй, самый интересный и многогранный персонаж — он про себя ничего не понимает, но очень старается.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Настя — единственный драматический персонаж. Виталия Борисова играет живого человека — со всеми тонкостями его душевной организации, способного быть грубым и заботливым, раздражительным и принимающим. Ее Настя — мученик наших дней; Борисова играет сложно, подробно, узнаваемо и при этом — без единой гротесковой нотки. Актриса здесь выступает транслятором внутреннего мира своей героини, и все остальные вынуждены под него подстраиваться.

Чат в вайбере сделан в формате хора: участвующие в переписке родители, стоя на авансцене перед пюпитрами, поют свои реплики/сообщения, а на экране мы видим онлайн-трансляцию — лицо Насти во время чтения этой «переписки». Эта сцена строится, как и весь спектакль, на противопоставлении бытово-смешного и экзистенциально-страшного: вот родители, запевая, обсуждают подарки для детей на Новый год (карта «Лэтуаль» или космический ночник?), а вот Настя пытается найти контакты пропавших родителей Озода (на которых ожидаемо всем все равно).

Тема хора в спектакле — ключевая. Алексей Житковский строит коллизию на репетиции детьми двух песен: «Пришла зима» Юрия Верижникова и «Песня эскимосов» Юрия Гладкова. Петр Незлученко эту коллизию подхватывает, начиняя спектакль бесконечными песнями (композитор Сережа Сирин). Илья Ладыгин, одетый в школьную форму, играет на рояле чем угодно, кроме рук: линейкой, ложкой… А Римма Бахтеева ведет спектакль от начала и до конца: пальцы ее рук, перебирающие клавиши, транслируются на падугу. С хора спектакль и начинается: на авансцене поет «школьный ансамбль» (изначально в спектакле пели настоящие школьники, но потом их заменили молодыми артистами театра), «разогревая» публику.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Кульминационная сцена Настиного сна тоже строится на пении — она поет вместе с Озодом: «О, мой сын!», «О, моя великая мать!». В этой сцене Виталия Борисова — Настя и Анастасия Афанасьева — Озод распускают волосы и поют друг другу о счастье материнства, как бы рассекречивая театральную магию ролей: мы видим двух поющий женщин, Виталию и Анастасию, не Настю и Озода. Этот режиссерский алогизм эквивалентен сновидению, где не может быть последовательности и согласованности. Во время этого дуэта за спинами женщин появляется гигантская фигура Насти, сотворенная из плюшевых игрушек, — вокруг нее ведут хоровод дети, пока это чучело горит (режиссер здесь реализовывает другие сны Насти, о которых она в самом начале пьесы рассказывает Олегу). Затем, как написано у автора, в дверь Насти стучится дядя Озода (грозный Евгений Баханов) и забирает его домой, а Настя разбивает рукой окно. Непонятно: это продолжение сновидения (этот сценарий она также описывала Олегу) или «возвращение» из мира грез? Тут невозможно провести четкую границу между сном и реальностью, режиссер ее намеренно размывает. Поэтому финал спектакля можно трактовать по-разному: вот Настя просыпается после кошмара, приходит в детский сад и видит своих героев-помощников, радуясь и плача под наивную детскую песню «Мама, я тебя люблю» (сладко до боли в скулах!); а вот Настя не просыпается от кошмара, и ее приход на горку становится неким послесловием ее жизни — постмученический рай. Фирдаус.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Было плохо, станет лучше, к миру злобы не питай,
Был низвергнут, но дождешься снова сана, — не тужи!

На престол холма восходит с опахалом роз весна.
Что ж твоя, о, пташка ночи, ноет рана? — Не тужи!

Друг! Не чудо ли таится за завесой — каждый миг
Могут радости нахлынуть из тумана, — не тужи!