«Авиатор». По роману Е. Водолазкина.
Новый молодежный театр (Нижний Тагил).
Режиссер Ринат Кияков, художник Алан Саймин, драматург Ирина Васьковская.

Время — синоним движения: в пространстве космоса, мысли, памяти. Если даже в физическом пространстве по законам науки физики последовательность событий зависит от того, из какой точки на них смотреть, то память и вовсе тасует события не хуже карт в колоде. В романе Водолазкина, а вслед за ним и в спектакле Рината Киякова, память «авиатора» Платонова, постепенно восстанавливаясь, выхватывает фрагменты прошлого в такой последовательности, чтобы заново собрать личность героя.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

На дворе 19ХХ год. Больничная палата. На наклонном полу легко поскользнуться и оступиться (о, сколько таких вот наклоненных влево, вправо, вкривь и вкось декораций видела я в последнее время). На возвышении — стеклянные прозрачные двери, портал в прошлое, как потом окажется. На больничной кровати лежит кукла Платонов в человеческий рост со стертыми, будто у высохшей мумии, чертами лица. Вокруг него суетятся медсестра и доктор Гейгер, который в исполнении актрисы Елены Агеевой выглядит почти карикатурно: и одет мешковато, и причесан смешно, а еще шепелявит и пришепетывает этот милый, добрый, нелепый профессор. Гейгер в романе — ученый, практик и реалист, идейный антагонист Платонова. Такой здесь не требуется. Антагонизм Гейгера и Платонова в спектакле снят. Здесь все вращается вокруг Платонова, и все примерно ясно, а идеологические споры и разногласия задвинуты в дальний ящик.

Почти весь первый акт зрителю придется переключаться с Платонова-куклы на Платонова-артиста и обратно. Я бы сказала, не без потерь: вот только что артист обслуживал куклу, а вот он действует самостоятельно — делает первые шаги, скользит по воспоминаниям — и где тут переключатель? Первое воспоминание Иннокентия Платонова: из дверей выбегают гимназисты — сам Иннокентий (Влас Корепанов) и его брат Сева (Андрей Кошкаров). Гимназисты впервые в жизни пьют, тут же наряжаются в балетные пачки, дурачатся — глупо, нелепо, смешно, безобидно. Только сказанная Севой впроброс фраза о партии большевиков, к которой он хочет примкнуть, чтобы стать сильнее, прорастет потом в спектакле Севиным будущим. Сначала он станет чекистом, отправит Иннокентия на Соловки, а потом сам будет раздавлен этой машиной.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Воспоминания об Анастасии, о знакомстве с ней, об их любви. Воспоминания о гимназическом театре. Воспоминания о маме. Воспоминания о лагере на Соловках. Стоп. Есть темы, которые не терпят имитации, а все здесь, в сценах на Соловках, только обозначено. Обозначены лагерные телогрейки, явно пошитые к премьере, чистенькие, можно сказать, дизайнерские, по эскизам художника. Обозначены побои, ровно так, как учили показывать сценический удар в театральном институте. И уж совсем странно, когда артист в костюме чекиста помогает Платонову надеть телогрейку, обозначая тем самым смену места действия. И потом, когда на сцену выходят аккуратные чистенькие артисты с искусственными гвоздичками и кладут их к белым столбикам-могилкам как бы в память о репрессированных, это сильно напоминает всю позднесоветскую жизнь с ее тотальной имитацией ценностей. Словом, от чего бежали…

Но все-таки, во многом благодаря работе Корепанова, который честно сквозь все условности тащит историю Платонова, в спектакле пробивается мысль из романа: человек живет свою частную жизнь, а глобальные исторические события — только переживает. Радуется солнцу, дождю, разговору, пьет чай на веранде, любит, страдает — что делает неповторимым проживаемое лично им время. В этом смысле фраза «покаяния нет во мне», которая перекочует из первого акта во второй, не обобщение, а то, что относится непосредственно к нам, то есть, к тебе и ко мне — лично, частно и персонально. Режиссер ушел от дефиниции «нет наказания без вины», ставшей в романе предметом спора Платонова и Гейгера, но сохранил тему покаяния. «Покаяния нет во мне», — напишет белой краской на черной доске Зарецкий (Илья Власов). Так эти слова потом и останутся на доске до самого конца. Под ними той же краской будет обведен силуэт убитого Зарецкого, повторяя очертания тела; потом силуэт сотрется, как и коллективная память о пустом человеке, а эти слова останутся.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Второй акт начинается с рифмы к первому. На больничной кровати, где в первом акте лежал похожий на мумию Платонов, теперь лежит похожая на мумию Анастасия. Ей за девяносто, и она умирает. А рядом с ней — вполне себе живая ее внучка Настя (Валерия Рыкова играет Анастасию в первом акте и Настю во втором). К этому времени Платонов уже знает, что он ровесник века, что на Соловках его подвергли эксперименту — заморозке, что разморозили его в 1999 году, и что физически он остался тридцатилетним.

Собственно, только во втором акте начинает стремительно раскручиваться история, для которой первый акт набирал аргументы. Платонов вспоминает, что это он убил Зарецкого, когда тот донес на отца Анастасии. Признание вины за совершенное убийство — первый шаг к покаянию. Платонов просит у Зарецкого прощения. И обретает легкость. Слишком просто, сдается мне. Слишком коротким оказывается в спектакле путь от признания вины к прощению — раз-два и готово. В романе Платонов, бывший в юности художником и потерявший после разморозки способность рисовать, снова обретает эту способность, чтобы написать свое покаяние. Он рисует портрет никчемного человека Зарецкого, придав ему на картине трагическую глубину, которой у того никогда не было в жизни, а Платонов отнял у него шанс когда-нибудь эту глубину проявить.

Все острые углы в спектакле сглажены, все завалы расчищены, и дорога к покаянию выходит короткая, гладкая и ровная, что твой асфальт. Какое облегчение. И даже умиление от того, что все так просто и хорошо.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Платонов, тело которого начинает разваливаться от последствий заморозки, остается в финале в кругу близких — Насти и Гейгера. Опять хорошо. Покаявшись, он, Платонов, обретает легкость, необходимую для полета. Авиатор — это ведь тот, кто может взлететь. Когда все так хорошо, вроде бы уже чужеродными кажутся эти обращенные к тебе и ко мне слова: «Покаяния нет во мне». Но остаемся мы именно с ними.