«История коммунизма в рассказах для душевнобольных». М. Вишнек.
худ мастерская иногда театр «Воркута» и Театральная площадка «Узел».
Режиссер Роман Муромцев, сценография Гжегожа Поняцкого.

Этот спектакль для меня — самое большое театральное событие за долгое время. Настоящий, преподносящий кошмар нашей реальности в смеховой форме, гротеск. Театральный язык по классической формуле Станиславского: «Если сущность будет больше формы, тогда — гротеск: внешнее, наиболее яркое, смелое оправдание огромного, всеисчерпывающего до преувеличенности внутреннего содержания».

Сцена из спектакля.
Фото — Елена Карпова и Татьяна Клирикова.

Муромцев основывается на пьесе, сочиненной в 1998 году французским автором (эмигрантом из социалистической Румынии) Матеем Вишнеком. По сюжету, зимой 1953 года в Москве писателя-орденоносца командируют в психиатрическую лечебницу, чтобы он написал очерки истории ВКП(б), ориентированные на специфику пациентов этого профиля. А можно понимать и так, что его таким образом изолируют. Пьеса, кстати, посвящается «Даниилу Хармсу и всем писателям, умершим в застенках власти». Текст Вишнека — абсурдистски-историко-публицистический, привязанный и к времени действия, и к времени написания (когда казалось, что дракон побежден окончательно и не возродится).

Муромцев и его артисты создают на первом плане уморительный фарс, поток клоунских реприз, а по существу — не ограниченную конкретной эпохой оглушительную метафору социума-дурдома, охваченного общим обожанием тирании.

Сцена из спектакля.
Фото — Елена Карпова и Татьяна Клирикова.

Сосланный сюда писатель принимал награду от Сталина, и это делает отношение к нему экстатическим. Чувства медперсонала кипят, их тела находятся в конвульсивной напряженности, в диковатом ритуале-танце счастья. Главврач выражает свой восторг «дружескими» играми — то внезапно вскочит, оглушительно заорет и сделает вид, что расстреливает гостя из ружья, то при словах «от всего сердца» выбросит к его ногам из-за пазухи кусок мяса. Медсестра Катя не может оторваться от писателя в постоянном идейно-эротическом перевозбуждении. Она измучивает его вопросами о вожде, декламирует пафосные стихи, и все ее тело непрерывно находится в завороженной пляске, ноги и руки выбрасывает в разные стороны гигантская внутренняя сила обожания тени кремлевского божества. Она добивается писателя телесно: кормит, впихивает свекольник ему в рот и обливает красной жижей с головы до ног. На вопрос главврача, готова ли Катя переспать со всеми, кто знал Сталина, она отвечает утвердительно. Пациенты также набрасываются на посланника идейных высот: представитель палаты средних дебилов категорически требует от него не меньшего внимания, чем проявляется в чтении истории ВКП(б) к палатам тяжелых и легких дебилов, и изготавливает для него сувенир — статуэтку автора книги о Сталине Анри Барбюса из (якобы) такого свежедобытого биоматериала, какой мог быть описан в аристофановском фарсе, в игровой условности, конечно.

Режиссура выстраивает над литературным текстом сплошную ткань лацци — импровизаций на собственно театральном языке. Актеров, создающих образы жуткой клоунады исключительно смело и в то же время психологично, — Алексея Кормилкина (главврач, пациент) и Юлию Гришаеву (медсестра Катя) — можно представить себе в мейерхольдовской труппе в его любимом амплуа для главных ролей — «клоун, шут, дурак, эксцентрик». Причем у Кормилкина была бы компания (Зайчиков, Мартинсон, Ильинский), а Гришаева переиграла бы других актрис этого плана (Ремизову, Тяпкину).

Сцена из спектакля.
Фото — Елена Карпова и Татьяна Клирикова.

Стихии смеховой жути в спектакле противопоставлена линия писателя. Александр Худяков строит эту роль на контрапункте: агрессии других противостоит его нежность, крику — молчание, ажитации — неторопливость, идиотизму — задумчивость. Дикость окружающего подчеркивает это драматическое остранение. Он пытается что-то объяснить больным, хочет, чтобы они осознали, что находятся в утопии, произнесли это слово. «Сделайте глубокий вдох, скажите „у“», — они отказываются даже от этого.

Усиливая линию писателя, в спектакле сочинен фантастический персонаж, его муза, или его душа: хрупкая странная девушка, как инопланетянка, с антенной или ростком дерева на безволосой голове, бессловесная, с печальными глазами. Рада Беляева играет ее как будто не очень материальной и невидимой для других. Она бережет писателя, он — ее (трогательно: поливает растение на ее голове, отмечает рост пометками на двери). Но в какой-то момент она не выдерживает того, во что он здесь погрузился с байками про коллективизацию и прочим «просвещением» в победном духе, — мучительно кружится; он хочет от нее отделаться, унести, завалить бумагами…

Сцена из спектакля.
Фото — Елена Карпова и Татьяна Клирикова.

Сочетание гротескно-смеховых и лирических, двойственных мотивов мастерски выстроено в режиссуре Муромцева. Можно было бы отдельно разбирать ритм и отдельно — музыкальный ряд, совсем не банальный, с современным звуковым аккомпанементом: даже «знаки времени» выбраны не прямолинейные — шум помех вместо голосов радио и малоизвестный фокстрот (про партизан!) в мягком исполнении Клавдии Шульженко. Пространство также не иллюстративно: наш страшный стационар представлен хаосом обломков, обшарпанной заколоченной дверью, пишущей машинкой с жестяной лентой вместо бумаги (какая литература, такая и бумага), обрубками дерева и огромной ширмой с изображением отца народов и прорезями для его глаз (большой брат смотрит на тебя). Со сцены и к нам иногда обращаются, как к обитателям этого стационара. В конце и это пространство, эта конструкция жизни рушится.

Пациенты отказываются принять смерть Сталина. Писатель должен восстановить норму их жизни. «Сталин жив!» — оглушительно и отчаянно провозгласит он. Он застрелится, его душа-инопланетянка отчаянно закричит — значит, кошмарный балаган, сочиненный «воркутинцами», продолжается. Пока кто-то первый не сделает глубокий вдох и не скажет «у».