«Уроки татарского».
Театральная площадка MOÑ (Казань).
Режиссер Тимур Кулов, художник Римма Фахрутдинова.

На театральной площадке MOÑ в Казани прошла премьера спектакля «Уроки татарского». Режиссер — Тимур Кулов. Художник-постановщик — Римма Фахрутдинова. Таинственный роман Магины Бумагиной «Подвал моей культуры» «доводили» до сцены шеф-драматурги — Йолдыз Миннуллина и Тагир Мингазов. В спектакле много музыки — за это отвечал саунд-дизайнер Ислам Валеев.

Сцена из спектакля.
Фото — Адель Ибрагимова.

Начну с того, о чем знает каждый человек театра. Театральным людям часто снятся кошмары, связанные с их профессией. Наверное, потому что профессии их публичные, и даже во сне они боятся опозориться. Артистам снится, что они выходят на сцену и не помнят слова роли. Или выходят, и оказывается, что они голые. (В снах много правды. Голые, может, и не буквально, а потому что нервы оголены.) Даже критикам снятся сны, что они артисты и им надо выходить на сцену. Тут вообще в холодном поту просыпаешься! Но и режиссерам тоже снятся кошмары. Вот одному режиссеру, предположим, приснилось, что его украли и держат взаперти в одном маленьком театре. С этого события и начинается спектакль.

Приснилось это или случилось на самом деле — неважно! На небольшой сцене MOÑ — тускло освещенное помещение (художник по свету Эмиль Авраменко). На сцене висят старые афиши, они все натуральные, наверное, кто-то может их даже узнать. Большой жесткий кофр на колесиках, полка с радио и чахлой настольной лампой, в углу закрытая дверь. Свернутый ковер на полу. Само это помещение напоминает то ли подвал, то ли кладовую, то ли большой сундук. Видимо, это и есть «подвал моей культуры», и что там сложено, в этом подвале, не сразу и разберешься. Выходит какой-то мужчина, пританцовывает, напевает, открывает запертую дверь. И вот тут выясняется: за дверью на цепи сидит человек. Весьма модно одетый, в курточке цвета бешеной фуксии. Страшно испуганный.

Сцена из спектакля.
Фото — Адель Ибрагимова.

В общем-то, в нашем дивном новом мире сидящий на цепи человек не воспринимается как что-то невозможное. И ловят, и на цепь сажают, и к батарее приковывают. Но почему-то становится неприлично смешно, как только выясняется, что это — модный режиссер Артур Аяков, который ставит спектакли, можно сказать, не приходя в сознание. (Извините, дорогие режиссеры, ничего личного, но правда смешно.) Страж со странным именем ФариДТ демонстрирует близкое знакомство с его творчеством, предъявляя с некоторым вызовом огромное количество афиш. (В таких случаях обычно с пониманием кивают: «У режиссера ипотека».) Фаридт знакомится с отловленным режиссером. Он говорит с ним на татарском, примерно как говорят с дикарями, называя себя и тыча в грудь режиссера, поскольку Артур Аяков не знает родного языка. Да еще и оправдывает это тем, что «попытка запереться в подвале своей идентичности приводит к стагнации». И этот дикий человек имел наглость поставить великую поэму Габдуллы Тукая «Шурале»! Вот этого ему и не простили любители театра и знатоки поэмы Тукая. Украли, посадили на цепь, в подвал своей идентичности, и давай учить его татарскому, ну и заодно — как правильно ставить спектакли. Это вообще-то уже «опг», в которой три человека: сам Фаридт (постепенно выясняется, что приставленная к имени буква «т» — от желания быть ближе к любимому поэту; но для тупых есть и проверочные слова: ШмиДТ, КронштаДТ). Фаридта играет Нурбек Батулла, артист, хореограф, танцовщик. Мама Фаридта — костюмер некоего театра, проработавшая там 40 лет, — ее играет Миляуша Шайхутдинова, актриса Театра имени Камала. Участковый — Рустем Файзуллин, актер Театра имени Тинчурина. Ну и сам Артур Аяков — его играет Ильнур Гарифуллин, и он вообще режиссер Мензелинского театра.

Хочется дофантазировать: может быть, вся эта история и происходит в подвале того театра, где работает костюмером мама Фаридта? А он, может быть, артист этого театра, которому не достается ролей? Этой истории добавляет смысла и то, что играют всех этих безумцев прекрасные артисты разных казанских театров! А украденного режиссера играет режиссер. В общем, сумасшедшие фанатики требуют от Артура Аякова, чтобы он поставил с ними «Шурале», только вот не «это безобразие», а как надо: чтобы татарские песни, танцы, чтобы людям было весело и радостно. Ведь в театр за этим ходят! Они готовы репетировать до изнеможения. Но с цепи режиссера не спускают, и когда уходят пить чай с губадией, то включают ему по радио уроки татарского. Первый урок, потом идет второй, третий…

Сцена из спектакля.
Фото — Адель Ибрагимова.

Тут нельзя не сказать о том, что губадия — это не просто татарский десерт или лакомство. Это нечто сакральное! Это пирог, в котором внизу слой риса, потом слой пропаренного изюма, а потом творог, причем изысканно сваренный до коричневого цвета. И еще много сливочного масла. Съешь кусочек этой губадии, а наутро плюс килограмм… Но имейте в виду, что отказываться нельзя. На цепь, конечно, не посадят, но совсем не поймут… и догадайтесь, что подумают.

Итак, артисты в перерывах пьют чай. А режиссер изучает родной язык. А потом репетируют. А потом пьют чай… Вот такой в спектакле сюжет. Но главное совсем не в нем, а в том, что внутри проявляется сверхсюжет этой истории. Показываются куски репетиций «Шурале», которого ставит с ними режиссер, сидящий в этом подвале… получается, что ставит уже не первый год… И вот тут разворачивается совсем другая история. Незаметно меняется отношение трех «стражей» к режиссеру. «Устроим сначала читку», — поначалу робко предлагает он дрожащим голосом, особенно опасаясь Фаридта, который в сцене знакомства был вооружен огромным ножом. «Зачем читку? Ставил же уже! Не читал, что ли?» — грубо говорит Участковый. И нервный режиссер пугается еще больше. Он ведь надеется, что вот поставит с ними «Шурале» и его выпустят на свободу. Как известно, надежды юношей питают…

Артисты есть артисты, и с ними происходит то, что всегда с ними происходит. «Этот ковер будет обозначать деревню Карлай», — говорит режиссер. «А! Это такое пустое пространство Питера Брука!» — немедленно реагирует Фаридт. «А я кого буду играть?» — уже заискивает он. «А ты будешь играть образ деревни. Это очень важная роль». Конечно, режиссер мстит Фаридту: за нож в первой сцене, за то, что они с мамой его в ковер закатывали, и ружьем грозили, и «очищали», и били веником. Но Фаридт изо всех актерских сил создает образ деревни: мычит, блеет, лает, кудахчет. Играет человека-курицу и умоляет режиссера: может ли он добавить в образ курицы немного немецкого экспрессионизма? Добавить немного такого Мунка (и вот он, мунковский «Крик» на лице человека-курицы!).

Сцена из спектакля.
Фото — Адель Ибрагимова.

Режиссер уже смелее требует «поставить свет!». «А, это такой Боб Уилсон!» — догадывается Фаридт и выполняет все. Нурбек Батулла вообще-то играет не актера-любителя. Он играет невероятно талантливого человека, потому что сам Нурбек таким и является. Но почему-то его герою, Фаридту, не повезло. И он изо всех сил пытается понравиться режиссеру. Это его шанс. Поскольку сам Нурбек «не может не танцевать» (цитата из Лоевского), он бесконечно это и делает в разных ипостасях. Его тело реагирует, кажется, на каждый звук, на каждую реплику. Даже когда он подпрыгивает, чтобы добраться до полки и включить радио с уроками татарского, кажется, что он взлетает. И так это красиво, что хочется смотреть еще и еще. Невольно думаешь: вот бы драматическим артистам такое чуткое, музыкально настроенное тело! Но… смотри ниже.

В своем прекрасном материнском монологе мама Фаридта, стоя перед дверью сидящего на цепи режиссера, объясняет двери, что ее сын очень-очень талантлив! Но театр заполонили бездарности. И он не может пробиться. Татарская мама говорит по-татарски. И режиссер Артур Аяков просто не понимает ее. Поэтому Фаридт, подслушивающий свою маму, прячась за другой дверью, выкрикивает через всю сцену слова перевода для Артура Аякова, не понимающего, что говорит мама. А она готова на все. Играть любую роль, петь, танцевать, сажать на цепь режиссеров, лишь бы сыну было хорошо. Миляуша Шайхутдинова играет вообще-то еще и талантливую актрису, которая всю жизнь (почему-то!) проработала костюмером. Хотя мы знаем, почему. Потому что театр заполонили… Этот спектакль — и ее звездный час.

А главного героя поэмы-сказки, маленького батырчика, а потом уже выросшего батыра, вредный режиссер дает сыграть не Фаридту, ради которого и затеяно все это похищение, а могучему безымянному Участковому. Мы знаем, так бывает в театре. Это режиссерская мстя! А Фаридт пусть играет «образ деревни». Надо сказать, что полиционер оказался в душе чистым ребенком и прекрасно все сыграл.

Сцена из спектакля.
Фото — Адель Ибрагимова.

Между тем время идет. И режиссер все учит татарский, но уже вполне вошел в свою роль и не робко просит, а жестко требует. И артисты полностью подчинены его воле. Он слегка постарел, уже в пиджаке, а не в том татарском костюме, в который его приодели после похищения. Голос его действует на всех магически. Понятно, ведь режиссер — это демиург. А Фаридт все ищет художественный образ самого шурале: «Надо идти от тела, от движения, рептилоидное тело, Гротовский, бедный театр…» — бормочет он. На наших глазах этот образ рождается. Тело Нурбека-Фаридта содрогается, приобретает какую-то животную пластику, руки перестают быть человеческими, лицо… это уже не лицо, а личина нечисти. Рождение шурале. Страшное вообще-то, вызывающее ужас и восхищение.

И вот уже 552-й урок звучит по радио. Поседевший, согбенный режиссер выходит в маске, которая делает его похожим на всех великих режиссеров сразу (фантазия Риммы Фахрутдиновой), голос звучит властно и глухо, он опирается на трость и одним мановением ее зажигает лампочку. Ну, все ясно. Великий!

«Когда шурале умирают, они превращаются в дерево… значит, когда батыр приходит в лес, надо… нам надо найти свой собственный путь… без масок. Все это уже было, было… Ты разомкнешь пространство!» — тычет он тростью в батыра-Участкового. И сдирает свою маску перед оторопевшими зрителями первого ряда. «Это как?» — пугается Участковый. «Это по Брехту», — радостно отзывается Фаридт и в трех словах объясняет, что такое эффект очуждения. «Размыкаю!» — с готовностью шагает вперед Участковый и начинает размыкать. Мы узнаем, что он вообще-то не батырчик, а Фирза, и мечтал в детстве стать артистом. Но отец не велел, и он стал полицейским. Но так-то он и не Фирза, а Рустем Файзуллин, артист Театра имени Тинчурина. И когда его позвали в MOÑ, он очень обрадовался. Потому что из-за комплекции он у себя в театре играет либо бандитов, либо полицейских. Но тут тоже позвали играть полицейского, и он понял, что позвали из-за полицейской формы, которая на него пошита! А толстые что, любить не умеют? И прозвучал пронзительный монолог о том, как толстые умеют любить. Между прочим, он сорвал аплодисмент! Режиссеру это показалось уж слишком. И он велел замкнуть пространство обратно. Батыр Фирза-Рустем тут же и замкнул. Чё не замкнуть-то по Брехту? Ежу понятно!

Сцена из спектакля.
Фото — Адель Ибрагимова.

«Переходим к последней сцене: смерть шурале», — властно сказал режиссер. Ну как властно? Голос-то уже дребезжит старческим дребезгом… И ноги едва… потому что суставы уже не могут носить уставшее тело. «Когда шурале умирают, они превращаются в дерево… Ну а кофр — это образ расщепленного бревна, в котором застрял шурале». Так велел режиссер. И Фаридт-шурале залезает в кофр. И все туда залезают. Захлопнув крышку со всеми этими больными на всю голову артистами, которые, в отличие от него, нисколько не постарели, режиссер понимает, что наконец свободен. И где-то за дверью его ждет яркий свет. Там жизнь. Там свобода. Там искусство. Или наоборот? Не жизнь? Ведь он уже такой старый! Кажется, что вот-вот скажет: «А жизнь-то прошла, словно и не жил…»

Жизнь-то действительно прошла. В театре. Неважно, в подвале, на чердаке или в академическом имени… Но он заговорил по-татарски! По радио звучит его сильный, нисколько не старческий голос. Сначала татарский текст, а потом — русский. И это — великие прозрения Римаса Туминаса перед его уходом. Мысли прекрасного Римаса, услышавшего хор своих предков. Ему уже было не страшно взлететь к ним туда и стать одним из хористов. Потому что он уже понимал про Жизнь и про Театр — всё.

Как сказал один великий драматург, «жизнь есть сон». Может быть, жизнь в театре и есть самый прекрасный сон. И он бывает лучше жизни. Тогда давайте не будем просыпаться.