«Взрослая дочь молодого человека». По пьесе В. Славкина «Дочь стиляги».
Театр Наций.
Режиссер Роман Габриа, художник-постановщик Анвар Гумаров.

Рассказывают, что на один из премьерных показов пришел Анатолий Васильев, поставивший в 1979 году свой, без преувеличения, эпохальный спектакль и давший ему именно это название — ведь первоначально пьеса Виктора Славкина называлась «Дочь стиляги». И далее — как бы тут удержаться от сравнений, которые в искусстве вообще весьма неплодотворны, а в данном случае тем более — спектакль Романа Габриа от того, васильевского, отделяют 47 лет!

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Однако совсем уж удержаться не получается, ведь сегодняшний режиссер сам спровоцировал этот процесс сравнения: мог бы назвать спектакль «Дочь стиляги» или еще как-нибудь, но рискнул оставить васильевское название. Роман Габриа — смелый человек, не всякий бы на такое решился. К тому же режиссер вместе со сценографом Анваром Гумаровым посылают вполне очевидные приветы той постановке. Выстраивают на сцене достоверную советскую квартиру 70-х годов прошлого века: малиновый узорный ковер на полу, сервант с хрустальными рюмками и откидной барной дверцей, полированный раздвижной стол… Примерно то же самое было и в декорациях Игоря Попова к спектаклю Васильева. Но только тогда подобный антураж еще не перешел в разряд ретро, а выглядел вполне сиюминутным. И вот это «но» весьма важно применительно к нынешней постановке, оно просится едва ли не к каждому из ее компонентов…

Однако, по порядку.

Жена Бэмса Люся накрывает стол к предстоящей встрече однокурсников — не виделись аж 20 лет! Несет настоящие салаты в хрустальных вазах, нарезанные колбасу и сыр, потом будет еще натуральная отварная картошечка, и все это герои с аппетитом поедают в режиме реального времени — такое тоже присутствовало в первом спектакле. Приехавший из Челябинска Прокоп — Артем Тульчинский (в другом составе Павел Акимкин) радуется купленному по случаю импортному клетчатому пиджаку, и этот пиджак тоже почти такой же, как и прежний.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Роман Габриа допускает в пьесе несколько весьма незначительных купюр и добавок, но они погоды не делают. Очень хорошие артисты играют на сцене очень хорошую пьесу Славкина, написанную почти 50 лет назад и выстрелившую тогда подобно мощному снаряду. Сейчас же невольно слышишь в ней много чисто советского, вовсе, впрочем, не в уничижительном смысле этого определения. Бэмс, бывший бунтарь и стиляга, когда-то яркий, подававший надежды парень, нынче превратившийся в тусклого рядового инженера со смешной зарплатой, — типичный герой драматургии позднего советского периода. Карьерист Ивченко, бывший студенческий комсорг, по вине которого Бэмса чуть не выгнали из института, а ныне преуспевающий и разъезжающий по заграницам чиновник, — тоже знакомый по пьесам и киносценариям той эпохи персонаж. Сам конфликт неудачника, сохранившего и живую душу, и личное, хотя и нелегкое счастье, с везунчиком, у которого на деле нет ни того, ни другого, — просто модельный драматургический расклад того времени.

Скажете, есть там еще конфликт отцов и детей, который никогда не утрачивает своей актуальности? Юная дочка, названная когда-то Эллой в честь великой Эллы Фицджеральд, теперь уходит в отрыв, совершенно не воспринимает своих рутинных родителей: поскучневшего папу Бэмса, забросившего и джаз, и супермодные одежки, потухшую маму Люсю, давно уже не поющую перед сеансом в кинотеатре «Орион», и это практически вечная история?

Все так, да не так! В финале одного безумного дня, в течение которого сперва вылезают из шкафов все «скелеты», затем старшие герои сбрасывают-таки бремя прожитых лет, а отец и дочь обнаруживают не только кровное, но и духовное родство, в пьесе Славкина наступает обретение всеми некой внутренней гармонии. Такое и нынче можно увидеть, хотя по большей части в голливудских фильмах на семейные темы, да и то — в более ранних, вышедших в 90-е и нулевые годы. К моменту выхода спектакля Романа Габриа мир настолько изменился, что и подобные конфликты протекают не в пример жестче, и искомой гармонии, кажется, уже не обрести.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

И тут волей-неволей приходится вспомнить, что же такого сильнодействующего и едва ли не революционного содержалось в знаменитом спектакле Анатолия Васильева? Конечно, сама пьеса о сломанных общественной несвободой судьбах (история Бэмса) звучала тогда очень свежо и смело — ведь режим уже дряхлел, но все еще держал население страны в своих вставных челюстях довольно крепко. Но Васильев неким, свойственным только большим художникам, чутьем уже улавливал в общественном воздухе дуновение скорых перемен. Он ввел в название спектакля словосочетание «молодой человек», имея в виду не только то обстоятельство, что герои, вспоминая свое прошлое, у нас на глазах как бы молодели. Он создавал на сцене некий «джаз» не просто как музыкальное сопровождение, но как способ актерского существования. В самих звучавших лейтмотивом композициях Гленна Миллера, в танцующих героях, даже в их так называемой «магнитофонной речи» (это определение тогда давали текстам драматургии «новой волны», к которой принадлежал и Виктор Славкин), то есть в текущих, подобно потоку жизни, диалогах — во всем содержался некий «свинг». Джазовая импровизация как способ жизни, как мелодия внутренней свободы, которой когда-то, будучи студентами, обладали герои пьесы и которую теперь обретали вновь, — таков был принцип самой режиссуры васильевского спектакля. Там даже провинциал Прокоп — Юрий Гребенщиков, щегольски покачивая бедрами, уходил в дверной проем. Даже скверный, в общем-то, человечишка Ивченко — Эммануил Виторган вдруг становился легким и дарил нам под финальный аккорд «Чаттануги Чу-чу» обаятельнейшую улыбку. Внутренняя, глубинная тема васильевского спектакля вырастала из сценической легкости, из почти невесомости. Сладкое предчувствие желанной свободы возникало у зрителя, и ее еще во многом сказочному, но вполне уже ощутимому предвкушению не мешал «реализм» шкафов и холодильников, настоящих картошки и селедки — напротив, вместе все это составляло стройную и пьянящую джазовую композицию.

Е. Стычкин (Бэмс).
Фото — архив театра.

В сегодняшнем же спектакле, увы, этой легкости совсем нет. Несмотря на хорошую игру актеров. На трогательного, темпераментного, нервного и беззащитного Бэмса — Евгения Стычкина. На безупречно органичного Ивченко — Виталия Коваленко, который замечательно появляется впервые в квартире старого приятеля: плащ, шляпа, портфель — вылитый сухарь, смотрящийся стариком по сравнению со своими еще вполне моложавыми товарищами. На изящную Люсю — Елена Николаева выглядит даже слишком «тонкой и звонкой» для биографии своей героини, но играет ее очень точно. Остроумно придумана в спектакле комната бунтующей взрослой дочери: внезапно отъезжает стена гостиной, а там стоит туристическая палатка, увитая гирляндой разноцветных лампочек, — такая вот «светелка» непокорной Эллы.

Гленн Миллер в спектакле не звучит, и это понятно — слишком «васильевская» была бы музыка. Вместо него — композиция Джеймса Брауна, достаточно тяжеловесная. А лейтмотивом становится песня Раймонда Паулса «Листья желтые над городом кружатся». Попса, не джаз, другой этап жизни, другой коленкор, да и текст — про то, что счастье повторить невозможно. Наверное, это общее отсутствие легкости в спектакле, эта нехватка хоть минутного, но обретения героями полета — и есть нынешнее восприятие современным режиссером старой пьесы, так сказать, сегодняшний с ней диалог. Однако такую старательно сыгранную актерами драматическую историю со старыми обидами, даже драками, но с хорошим концом трудно все же привязать к нынешнему состоянию социума, к современному самочувствию соотечественника. Этот поезд на Чаттанугу, похоже, давно ушел.