Сеанс черной магии с последующим разоблачением

«Сцена действия».
Музейно-выставочный комплекс «Манеж».

Тут с какого боку ни зайди — все попадешь в объятия Власа Дорошевича… Идите, Влас Михалыч, не мешайте, не провоцируйте, не до вас тут, знаете… Фельетон? Да как может быть фельетон, если разговариваешь об азбучных истинах театра со «снежным человеком»? Он разве поймет?.. Что говорите — не вмешиваться в жизнь честных контрабандистов? Это правда, это мне не на пользу, но как пройти мимо? И для чего тогда прожита жизнь в профессии? Вы бы стали весело объяснять тому, кто написал «корова» через «а», что она мычит через «о»?.. Когда в официальном рилсе автор концепции выставки, руководитель Манежа, употребляет словосочетания «постановку поставили», называет «Артаксерксово действо» — «действием», именует Наталью Нарышкину императрицей (и это живя в городе имени первого императора, сына Натальи Кирилловны, Петра I) и тут же сообщает, что «Маскарад» Мейерхольда ознаменовал новую социальную эпоху, — какой тут фельетон? Тут дело серьезное, нужен ликбез. Нет, Влас Михалыч, идите вы в своей шляпе, придется без фельетона, хотя очень хочется тряхнуть стариной и выступить Пугелем…

Спокойствие, только спокойствие.

Береза — дерево. Яблоко — фрукт. Манеж в Петербурге все еще стоит напротив Исаакия, театр — не живопись, а Олег Ефремов не продолжатель дела царя Алексея Михайловича, как это выглядит в концепции выставки «Сцена действия» (в бессмысленность названия тоже надо вдуматься), пафосно открывшейся в Манеже.

Много лет назад мой четырехлетний сын рассказывал мне, что хорошо помнит: когда была Великая Отечественная, мы с ним сидели в подвале и видели большое Сталинградское поле, на котором сражались Пересвет с Челубеем.

Постепенно необразованный синкретизм малолеток овладел массами, и отечественная история, в том числе история театра, давшая повод концептуально порезвиться сотрудникам Манежа, стала выглядеть примерно так же. Пересвет с Челубеем организовывают МХТ, которому наследует Василий Каратыгин… А Мочалов наследует Высоцкому…

Выставка поделена на семь картин.

«Картина первая, в которой рождается театр. Алесей Михайлович с помощью театральной постановки удерживает свою власть, сделав молодой жене подарок по случаю рождения сына, а Всеволод Мейерхольд сплетает самый дорогой венок для могильной плиты Российский империи. Через полвека Олег Ефремов возвращает на сцену демократизм, камерность и дух импровизации»…

Как сказала одна коллега, «Авраам родил Исаака, а тут как раз подоспел Олег Ефремов и родил „Современник“»…

И каждой из семи картин выставки предшествует такая этикетка, и их я с удовольствием процитирую.

«Картина вторая, в которой на сцене появляется автор. Драматург Денис Фонвизин через остросоциальную комедию „Недоросль“ ведет прямой диалог с современниками и императрицей. Режиссер Александр Таиров к 15-летию революции ставит трагедию, называя ее „оптимистической“. Прозаик Михаил Булгаков в борьбе с государственными органами и труппой МХАТа проходит мучительный путь от романа „Белая гвардия“ до пьесы „Дни Турбиных“. А принц датский Гамлет талантом режиссера Юрия Любимова, художника Давида Боровского и актера Владимира Высоцкого оказывается парнем с Таганки».

«Картина третья, в которой пьеса становится спектаклем. (Позвольте, а раньше, у Фонвизина, Таирова и Любимова, не становилась? — М. Д.) Комедия „Горе от ума“ из-за меркантильности Фаддея Булгарина, которому Грибоедов завещал пьесу, и цензурных ограничений почти столетие пробивает себе путь на сцену. „Борис Годунов“ оказывается не по силам театру ХIХ века и ждет режиссера, который смог бы разгадать монтажность и кинематографичность пушкинской драматургии. (Сосредотачиваемся: 1825-й, снега Михайловского, близость корчмы на Литовской границе, гусиные перья, няня, некому разгадать кинематографичность. — М. Д.) „Чайка“ проваливается в Александринском театре и триумфально возвращается на сцену благодаря режиссерскому взгляду Константина Станиславского. Все чеховские пьесы отныне будут ставиться по его системе (ау, в каком году возникла система? — М. Д.), пока Анатолий Эфрос не вернет интерпретации первоначальную силу и остроту».

Автора! Автора этикетки я, как и многие коллеги, последние дни мечтаю увидеть в лицо. В этом винегрете прекрасно все. По какому признаку автор Фонвизин соединяется не с драматургом Вс. Вишневским, а с режиссером-интерпретатором Таировым, а прозаик Булгаков, проходя свой тернистый путь, — с Боровским и Высоцким? Этого не разгадать даже в страшном сне.

Можно не комментировать бред?.. Иногда кажется, что это сочиняли люди, когнитивно нездоровые, не понимающие, что не все сопрягается со всем, что сопоставительно-ассоциативные ряды базируются на точных культурных соотношениях и в одну телегу впрячь не можно.

Впрягают. Телега не едет.

Кураторов выставки представлю поименно. Анна Ялова — директор МВК «Манеж», она же автор концепции всего выставочного проекта. Алексей Трегубов — архитектор, художник и куратор проекта. Ольга Романова — руководитель проекта. Юлия Сталь — куратор проекта. Богдан Хилько — куратор проекта. Софья Караваева — ассистирующий куратор проекта.

Эти милые люди говорили слова на открытии. Среди них нет ни одного человека с театральным, театроведческим образованием, живущего в профессиональной парадигме и лексике. Все они «смежники». А мы точно знаем, что грамотно говорить о театре могут только люди «с базы».

Очень долго в анонсах выставки была обозначена ее посвященность 270-летию русского театра. Я вынесла этот абсурд в публичное поле: мол, почему тогда выставку начинают с «Артаксерксова действа»-1672, на 80 с гаком лет старше указа императрицы Елизаветы 1756 года (к которому выставка приурочена)? Теперь посвящение театру убрали. Оставили — в честь 150-летия Союза театральных деятелей. Тогда при чем тут Алексей Михайлович? Равно как и кавалер Сумароков, представленный почему-то любительским спектаклем «Хорев» 1747 года, а не событиями 1756-го. Сумароков, правда, хоть и создал что-то там 270 лет назад, но болтается на выставке в финальных картинах рядом с «Бесами» Додина и «Взрослой дочерью» Васильева.

Опять же, СТД нынче не 150 лет, 150 — Всероссийскому театральному обществу. Эту несуразицу, видимо, учли и написали, что нынче В. Машков и В. Гергиев руководят не Союзом, а Обществом… Странновато, хотя содержательно справедливо в связи с их общественно-политической деятельностью. Но в части театра опять неувязочка: как ВТО соотносится с Денисом Фонвизиным?

А с Владиславом Озеровым, не говоря уже о Семеновой и «только о ней», по слову Пушкина?

А со сценической судьбой «Бориса Годунова»? Почему эта судьба была трудной до 1988-го, не очень понимаю, хотя писала об этом даже диссертацию. Какой спектакль решил сценическую судьбу «Бориса», сказать не могу, потому что такового так и не было…

Вопросы к выставке начинаются при входе.

Нет, это еще не этикетки к залам.

И не занавес Головина к «Маскараду», он висит себе и висит, никого не трогает.

А концептуально встречает нас полотно Эрика Булатова «Картина и зритель», на которой зрители толпятся у картины художника Иванова. Булатов дает концепт выставки: все поделено на сцену и зрителя. Но никто не объяснил создателям, что зритель живописного контента и театральный зритель — это «две большие разницы»: картина веками не реагирует на человека, а спектакль от него зависит, и условный Христос в разные вечера шоу «Явление Христа народу» по-разному сходит к залу — в зависимости от его, зала, дыхания и реакции. Может и вприпрыжку дернуть, бывали случаи. Может и улыбнуться Иоанну Крестителю…

То есть, с самого начала — пальцем в невысокое небо. И дальше — в том же духе. Последствия увлечения «зрителем» могут стать предметом для чьей-нибудь сатиры. Ладно бы Степан Жихарев был подписан «зрителем», но так же подписаны под своими цитатами выдающиеся критики — Анатолий Смелянский, например, стал «зритель», Наталья Крымова. И ведь не возразишь: чтобы понять, чем критик отличается от простого зрителя, надо пройти профильное обучение с первого по четвертый курс и покурить у читальных залов всех библиотек, как говорит одна моя коллега… Тогда, быть может, автор концепции не будет сообщать в парадном рилсе, что «постановка поставлена», а в этикетках не будет псевдоконцептуального дыма. Но мы беседуем сейчас со «снежным человеком», который нигде театру не учился.

Выставку о театре делали молодые искусствоведы, натащившие в Манеж кучу дорогих им объектов изобразительного искусства, часто прекрасных, но не имеющих никакого отношения к предмету выставки. То есть, концептуальный язык описания предмета и сам предмет располагаются в разных галактиках.

В экспозиции — более 1000 предметов из 98 музеев, театров, архивов и частных собраний. «Неймдроппинг», как теперь это называют, — колоссальный — это работы Борисова-Мусатова, Дейнеки, Кончаловского, Ларионова, Левитана, Маковского, Петрова-Водкина, Пивоварова, Пиросмани, Репина, Татлина и многих-многих других. Но они вот совсем ничего не прибавляют к чувству театра, хотя считается, что создают контекст. Хотекстом хочется это назвать: что хочу — то и ворочу.

Наверняка кураторы гордятся количеством того, что смогли проэкспонировать, совершенно забив любые смыслы, особенно театральные. Выставка напоминает пещеру Бармалея из «Айболита-66», а сами они — этого самого инфантильного Бармалея, который азартно требует одновременно разжечь костер, зарядить пистолеты, связать доктора и кинуть в огонь мартышку.

Думаю, театр нужен был только как повод для экспонирования живописи — вне всякой логики. Я долго вычисляла ассоциативный алгоритм и не вычислила. С одной стороны, они вешают в раздел, посвященный «Артаксерксову действу», картину, изображающую молодого царя Петра с боярином. Вешают только потому, что Петр в тот момент родился. Спектакля не смотрел по уважительной причине… А по другой логике, например, между документами о товстоноговском «Идиоте» помещают абстрактный холст Евгения Михнова-Войтенко из цикла «Тюбики» исключительно потому, что художник был на практике в БДТ… Причудливо-фантазийно? Но ничего не прибавляет ни к пониманию «Идиота», ни к ощущению времени, ни к творчеству Михнова. Фиксирую одно: отсутствие образованных нейронно-культурных связей…

С одной стороны, для кураторов времени нет, оно синкретично: Челубей на Сталинградском поле. Но при этом диком антиисторизме они создают псевдоконтекст времени и обвешивают «Современник», например, картинами моего любимого Виктора Попкова, который контекстом для Ефремова не был и к моменту создания «Современника» еще только-только вступал в профессию. Определенно, выставку «Сцена действия» делали претенциозные гунны (ударение на «претенциозные»). Что они курили, какие ели грибы — не знаю, наверное, им было на зависть весело, но результат печален…

Может, они хотели быть Александрами Веселовскими (если знают это имя) и осваивали по дороге его культурно-исторический (миграционный) метод… Но на выставке громоздятся вольные перпендикуляры, а не параллели, объяснения которым нет и быть не может, все легко опровергается знаниями. А рассчитана выставка, видимо, на Митрофанов, у которых Пересвет — герой ВОВ. Доказательство этой «митрофановой» адресности лежит на поверхности: на выставке каждая классическая пьеса из школьной программы снабжена вот таким убийственным синопсисом:

«Действие комедии происходит в Москве 1820-х годов. Александр Чацкий приезжает после трех лет отсутствия в дом Фамусова, где он воспитывался вместе с дочерью хозяина Софьей и влюбился в нее… Чацкий высказывает иронические хлесткие суждения…»
«В имение Сорина приезжает его сестра — известная актриса Ирина Аркадина, со своим возлюбленным — преуспевающим писателем Тригориным…»

Так синопсис для Митрофана или замысловатые пещерные гротески? В этом смысле выставка «Сцена действия» — мир кентаврического безумия, где все соединено со всем.

Претенциозно-концептуальный вайб, к которому стремились кураторы, вступает в конфликт с плохим знанием не только предмета театра, но даже грамматики (обычно, кстати, понты с неграмотностью дружат). У них Алексей Михайлович с помощью (!) постановки делает подарок, а Мейерхольд в это время сплетает венок… При чем тут Ефремов, возвращающий на сцену камерность, и когда она была утеряна? — хочется спросить… При Алексее Михайловиче? Или при Мейерхольде? И где там у него дух импровизации, в «Вечно живых», что ли?.. Тем более в какой-то следующей картине у этих веселых ребят присутствует «Принцесса Турандот», видимо, импровизации чуждая…

Не подумайте, я не за унылую хронологию. Я за первоначальные знания и историзм (для непосвященных: историзм — это не хронология). Я ужасно люблю вольные рифмы, когда Лысенков в определенный момент наследует Гарину, а Дель — Далю. Но когда Алексей Михайлович соседствует с Олегом Ефремовым, я теряюсь. А Елизавета об руку с отцом театра Сумароковым (их юбилей справляем) встретится вам только в конце экспозиции, на втором этаже. Их подают к столу под следующим соусом:

«Картина пятая, в которой герой спектакля встречается со зрителем. (Пардон, а в предыдущих сценах он где был? Прятался на колосниках и слезать не хотел? — М. Д.) В ХVIII веке „Хорев“ Александра Сумарокова впервые учит придворную публику… В конце ХХ века Додин заставляет зрителя увидеть последствия собственных заблуждений» (это в «Бесах»-то… Яду мне, яду! А также интересно, какой именно герой встретился со зрителем — Верховенский или Ставрогин? — М. Д.). В это же время «оттепельный князь Мышкин Иннокентия Смоктуновского являет ленинградцам чистый образ „cпасителя“», а «Взрослая дочь» напоминает, «что человек — сам хозяин своей судьбы».

Чувствуете, как Челубей наследует Товстоногову, а Пересвет Анатолию Васильеву? То-то же. Мы практически в сумасшедшем доме: все на этой выставке требует медицинской экспертизы… И я могу пошагово разобрать все содержательные косяки, на которые натыкаешься каждую секунду. Из косяков экспозиция и состоит.

Текст не может быть так же бесконечен, как сама выставка. Поэтому — двинемся к финалу.

В конце первого этажа на большом экране показывают ИИшное кино. Название приходит только одно — «Живые и мертвые». Одетые в историческую одежду, в нем соседствуют Марина Азизян и Мария Савина, Ксения Раппопорт и Николай Черкасов; и Сергей Шуб и Виктор Минков стоят на театре рядом с Товстоноговым и Ивченко, а Сергей Морозов — буквально рядом с Эфросом (перечисляю рандомно, в «четверках» нет временной преемственности и соотнесенности друг с другом). Очевидно, хотели проиллюстрировать «общество», поэтому ввели Галину Исааковну Клих — референта ВТО, а кого не ввели — имя им легион. Но дело не в чинах и званиях. Пугает страшноватое и природно запретное соединение живых и мертвых. Если хотели покапустничать, то и тут попали в молоко.

На каком мы свете?