Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

5 января 2024

«ЗВУК ПОНЯТНЫЙ И ЗНАКОМЫЙ, НЕ ПУСТОЙ ДЛЯ СЕРДЦА ЗВУК!»

О лаборатории «Пушкинский дом» в театре «Мастерская»

ПРЕДИСЛОВИЕ 1

Я уже не помню точно, как это было, но точно знаю число — 12 января 2019 года. В сороковины Андрея Георгиевича Битова мы сидели в «Мастерской» после сыгранной «Пенелопы» (спектакль по Битову, довольно долго шел в этом театре, и играли его Екатерина Гороховская и Сергей Агафонов, а вообще Битова ставили мало). И, кажется, именно Катя завела тогда разговор о том, что хорошо бы поставить «Пушкинский дом». А я, кажется, сказала, что нет, не спектакль, что нужно сделать по роману лабораторию: поделить роман между разными режиссерами с разной оптикой и несхожей стилистикой (что отвечает постмодернистской природе книги). И чтобы на целый день вся «Мастерская» стала локациями Пушкинского дома-культуры (или Дома культуры?). Ну, а какое-то место могло стать и Пушкинском домом-учреждением (кто помнит — у Битова это все разделено).

Сцена из эскиза.
Фото — Марина Дмитревская.

ПРЕДИСЛОВИЕ 2

Правильная идея, если подвесить ее и ждать, всегда притянет реальное время и найдет свое пространство. Про это отлично написал Стоппард в «Аркадии», но и Битову не чужда идея самоосознания культуры в разных пространственно-временных координатах, да и наблюдение за сбоем культурного хронотопа — его тема, так же как и осознание постоянно разрушающейся и дичающей вместе с человеком культуры. Уже на рубеже 1960–70-х, в момент написания романа, эти мысли печально посещали автора, а на рубеже 1980–90-х, когда «Пушкинский дом» пришел к театру и был поставлен Гарием Черняховским в фойе Щукинского училища, — констатация глубокой остаточности русской культуры и русского характера осознавалась всеми нами как совсем трагическая, терминальная. Тогда казалось, что разрушено все, со стен летела штукатурка, условный Лева Одоевцев пил паленый «Рояль», условный Митишатьев уже возил из Польши видики и варенку, потеряно было практически все, в первую очередь достоинство… Знали бы мы, наивные, блуждая тогда по плохо освещенному зимнему Арбату, что еще выпадет нам, культуре и стране…

Спектакль Черняховского был прекрасный. Тогда, помню, сразу захотелось привезти его из обшарпанного фойе училища — в интерьеры Пушкинского дома-Петербурга, совершить путешествие из Москвы в Петербург. И, представьте, эта затея в те голодные, но шустрые годы с разбитыми фонарями внезапно удалась, я как-то с кем-то быстро договорилась — и мы показали «Пушкинский дом» в городе его рождения. Сперва в пространствах танцевального класса ЛГИТМиКа на Моховой, а потом в Карельской гостиной на Невском, 86, в Юсуповском. И каждый раз соотношение современного человека, Левы Одоевцева, Митишатьева, нас всех — и культурного пространства менялось и обретало новые обертона. Это было страшно интересно, одно из самых увлекательных моих путешествий в природу театра, я получила лакомую и вдохновляющую возможность описания и изучения этого сайт-специфического эксперимента, хотя никто не произносил тогда таких варварских слов по отношению к пространству, которое дышит или перестает дышать в определенных условиях, поддерживает или продает актера, темы, смыслы.

Сцена из эскиза.
Фото — Марина Дмитревская.

ГЛАВА 1. БЫЛОЕ И ДУМЫ

И вот, спустя пять лет от рождения замысла, «Мастерская» провела лабораторию, в пяти эскизах которой возник роман — такой, каким сейчас прочли его пять молодых режиссеров только что выпустившегося курса Григория Козлова: Сергей Паньков, Дмитрий Хохлов, Арина Гулимова, Елена Левина, Серафима Крамер. Около пяти часов мы провели в пространстве романа на Малой сцене театра (локация все же была одна, и это придало эскизам форму единого спектакля). В каждом эпизоде менялись Лева, Фаина, дед Одоевцев, Митишатьев, они отличались по возрасту и фактуре, как может отличаться чудесный подросток Даня Щипицын — Лева от молодого Левы — Андрея Аладьина, нервически занятого одной лишь Фаиной и своими комплексами, и от Левы финальной дуэли с Митишатьевым, в которой выходил Евгений Шумейко с опытом «Утиной охоты»… Одна и та же сцена возникала в отрывках с другого ракурса (вот о вернувшемся деде слышит подросток, а вот к нему приходит Лева — Сергей Агафонов) — и в постмодернистской парадигме зеркал Пушкинского дома-романа это было интересно: личность мало определяет во всеобщей деградации, рефлексия наша может иметь индивидуальную окраску, но судьбу страны и ее культуры не изменит. Мельчающая, она распадается на разных Я/МЫ—Лев Одоевцевых, но ни один не будет равен монолиту деда, который приезжает после реабилитации в Ленинград и скоро возвращается обратно на северное поселение, где все гораздо яснее и внятнее, чем в ленинградском мире 70-х. Дед не хочет, чтобы его, невинно осужденного, реабилитировали просто так, без объяснения и покаяния власти, уезжает, потому что предательство сына, отрекшегося когда-то от отца — врага народа, повторил его внук, сдав ради близости с дедом своего отца.

С. Агафонов (Лева).
Фото — архив театра.

Что же вычитали молодые режиссеры? Никто из них не выбрал героем настоящего героя романа — язык, культуру, судьбу Отечества. С языком даже русским справлялись не всегда, произносили «юдоль» с ударением на «Ю», «маслянАя», «ОдоЕвцев» и «в туфлЯх», заставляя вспомнить рассуждения из битовского «Человека в пейзаже» о границах «одичавшей культуры — с культурным пространством, культурного пространства — с разрушением, разрухи — с одичанием, одичания — с дикостью… Все тут было во взаимном переходе, во взаимном обрыве…».

Попробовала взять текст как героя Арина Гулимова, развесив по сцене слова, окружив героев сбивчивыми буквами (одну табличку со словом «отец» и переломит напополам бледный мятущийся Лева — Сергей Агафонов…). Она же ввела персонажа-экскурсовода (Есения Раевская), но, увы, не сделала ее проводником по философии романа, «ссылкой» или «сноской» к фабульной истории. Но намек был. И если лабораторные штудии вырастут в спектакль (хотелось бы очень), еще все может произойти.

Все пятеро, в общем, вычитывали и ставили про семью, Леву, Фаину, любовь, деда (для театра это привычнее, для зрителя увлекательнее) — и иногда про время. Тем более, время закруглилось, причем уткнулось оно теперь не в траченный молью ватин застоя — время действия романа, оно уткнулось в жесткий кирпич других времен — предлагаемых обстоятельств Одоевцева-деда, времени доносов, репрессий и страха. Дистанции между собой и героем режиссеры, слава богу, не ощущают, показы стали свидетельством того, что книга жива, звучит современно и умна по-прежнему, а потерянный Левушка Одоевцев болтается и в нашем настоящем.

Сцена из эскиза.
Фото — архив театра.

ГЛАВА 2. ДЕТСТВО, ОТРОЧЕСТВО, ЮНОСТЬ

…Слева, совсем слева, стоял белый лев — кажется, не сторожевой, а лежачий, хотя я могу ошибаться, не описав льва в блокноте. Но то, что лев был, и неслучайно это был тезка главного героя, — точно. На нем однажды эротически растянулась Фаина, а так лев просто маячил. Лев в Ленинграде — всегда приятно. В остальном декорация менялась, вносили-уносили кровати и столы, много работали контровым и боковым светом.

Вначале — мама-папа-абажур, потом прекрасная Ксения Морозова, тремя штрихами обозначившая зэчку, почтальона, еще кого-то…

История с Фаиной (второй эпизод, где Лева — Андрей Аладьин, а Фаина — Кристина Куца) была решена с явным юмором и легкой ретро-стилизацией под 60-е.

Центральной точкой, естественно, стал третий эпизод — встреча с дедом Одоевцевым, где отлично молчал зэком Алексей Ведерников и был похож на деда, в котором не признать великого ученого, Дмитрий Житков…

В последнем эскизе дуэль вели уверенные мастера Евгений Шумейко и Илья Борисов — абсолютное типажное попадание…

Е. Шумейко (Лева), И. Борисов (Митишатьев).
Фото — Марина Дмитревская.

Не вижу особого смысла описывать наброски. Вообще давно не вижу смысла рецензировать эскизы — поиск психологического жеста к будущем образу. Повторю: «Пушкинский дом»-лаборатория имеет все шансы сложиться в спектакль под какой-то объединяющей рукой. Редкая по замыслу история дала и редкий по результату полифонический результат. Ну а если спектакль не сложится — мы продолжим тосковать по Битову и крупной литературе, по потерянному герою-интеллигенту, черты которого истаивают в современном мире бесповоротно и окончательно, а на смену Митишатьеву приходит хам покрупнее и покруче — властолюбивый вооруженный гопник. В спектакле Черняховского Митишатьева когда-то играл студент Борис Каморзин — ныне известнейший киноактер. Так вот, тот Митишатьев аккомпанировал действию на рояле. Хам за роялем, хам-тапер — это было понятно. Сегодняшние антагонисты Левы Одоевцева к роялю не подходят близко, они уже даже не антагонисты, «князь» их вряд ли интересует как истлевшая ветошь. История отечественного вырождения проделала за полвека гигантский путь.

Тем более важно обращение молодых режиссеров к этому трудному роману, считающемуся первой постмодернистской книгой в советской литературе.

Наши страстные печали
Над таинственной Невой,
Как мы черный день встречали
Белой ночью огневой…

Впрочем, это, конечно, уже Блок. Но тоже про Пушкинский дом.

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога