Сегодня в Петербурге прощаются с Львом Геннадьевичем Сундстремом

Лев Геннадьевич был совершенно необычный. Особенный. Ни на кого не был похож.

Мальчик с Невского, и потом на Невский вернулся. Как-то показывал, где играли в разрушенных домах, во дворах на Маяковского. Хотя родился в эвакуации, в Куйбышеве. Он ребенком, очень рано увлекся театром. Посещал кружок театра кукол Ефима Львовича Левинсона в Доме пионеров на углу Фонтанки и Белинского, Моховая совсем рядом. Потом Народный театр Выборгского Дворца культуры, занимался у Леонида Исааковича Менакера, Евгения Павловича Злобина, Кирилла Николаевича Черноземова. Потом ДК Дзержинского, там он крепко подружился с Николаем Лавровым.

Лев Геннадьевич Сундстрем.

Окончив школу, пошел учеником электромонтера в БДТ. Неудивительно. Это был период взлета невероятного. Говорил, что «Пять вечеров» — любимый спектакль на всю жизнь. Как-то рассказывал, как что-то чинил дома у Елены Маврикиевны Грановской, и она показалась ему совершенно умирающей старухой. А потом увидел ее на сцене — в полном порядке. Это и про него история, наверное.

Служил три года в армии в Архангельской области. Говорил, что все бы ничего, но в спальных мешках в палатке либо ноги замерзают, либо голова. Ну и пусть лучше, конечно, голова…

Потом вернулся в БДТ, где и электриком работал, и агентом по снабжению, и световиком.

Окончил ЛЭТИ, но продолжал заниматься в любительском театре, и в 1970 году ушел из КБ, из «почтового ящика». Анатолий Зиновьевич Юфит его пригласил в только что созданную лабораторию экономики Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии. Ну а дальше все понятно. 56 лет. Из лаборатории получилась кафедра, факультет. Он был в этой компании: Бориса Юрьевича Сорочкина, Юрия Матвеевича Орлова, Елены Александровны Левшиной, Геннадия Григорьевича Дадамяна, Александра Яковлевича Рубинштейна, Людмилы Александровны Сазоновой. И многих других. Но он, это мало кто знает, был своим и в компании Булата Шалвовича Окуджавы и Владимира Семеновича Высоцкого.

Он был ректором 18 лет, непростых лет, и каждый день обедал в студенческой столовой. Пока был ректором. Ушел в день 70-летия. Довольно весело. В те годы были приглашены в качестве руководителей курсов Лариса Грачева, Адольф Шапиро, Григорий Козлов, Лев Эренбург, Эдуард Кочергин, Валерий Полуновский, Руслан Кудашов, Яна Тумина и многие другие замечательные режиссеры и художники. Из некоторых курсов родились новые театры. В эти годы был с огромным трудом (и большой любовью) отреставрирован Учебный театр, было реконструировано здание Тенишевского училища.

Дальше — текст тоже мой, но юбилейный, пятилетней давности.

Первые, студенческие ассоциации с Сундстремом — прокуренные тогда комнатки пятого этажа. Еще стучали неумолчно машинки, а компьютеры только появлялись, и он первый за компьютером с пузатым монитором. В одной из комнаток всегда сидит, уже некурящий. Работоспособность немного пугающая. Приходишь с утра — здесь, уходишь затемно — он еще здесь. Пунктуальность и педантичность какая-то офицерская, дедовская, в наше время воспринимается как странность. Улыбается, всегда учтив. Студенты входят все время, до ночи, в кабинет заведующего кафедрой и в кабинет ректора. Чаю не пьет, только воду. Ест в одно и то же время. Пока ректором был, в студенческой столовой.

На фотографиях 1950–1970-х Сундстрем всегда веселый, сияет, иногда с гитарой. Круг друзей: Николай Лавров, Борис Гершт, позднее Андрей Толубеев.

С тех, оттепельных, времен осталась подлинная влюбленность в театр. Возможно, некоторый эксцентризм. Ну это актерское. А в институт его не взяли правильно: на то же место претендовал Сергей Дрейден. Какая удача, думаешь, что все сложилось именно так, как сложилось. А не наоборот.

Врожденное чувство собственного достоинства вызвало в нем обостренную, иногда удивительную снисходительность к человеку. Другой бы сказал «подлость», Сундстрем — «слабость…». Там, где, кажется, очевидно предательство, он грустно улыбается: «трудно русскому человеку спорить с начальством, встать на слабую сегодня сторону…». Самому ему — не трудно. Мастер компромисса и рационалист, он проявляет андерсеновскую стойкость там, где отступить не считает нужным.

Все старается сделать сам. Помогает малознакомым людям, с легкостью. Отдать все свое время другим ему не жалко. Почему — не очень понятно. Наверное, просто привычка. Порядочность никогда не проповедует, просто так живет. Слов возвышенных избегает. То же с порицанием. От него осуждение самое решительное: «вялый», «безвкусная», «ограниченный». Да и это редкость. Кажется, не требует от людей многого.

Может быть, это мудрость и есть: неизбежное принять, возможное совершить, лишнего не ждать.

Однажды на жесткое какое-то мое замечание заметил: «Как было бы скучно, если бы люди были одинаковы, одинаково мыслили!»

Со временем понимаешь, что все ему дается не так просто, как кажется. Может, с возрастом? Но Сундстрем не унывает. Ходит в театр, с интересом смотрит самое разное. Ест конфеты с орехами: «в моем организме страшно не хватает шоколаду»…

Теперь все в прошедшем времени… И стало понятно, сколько места он в нашем пространстве занимал, когда это место опустело.

Мы в этой комнате под крышей провели двенадцать лет. С ним было спокойно, очень уютно. Ты и почитаешь, и полежишь на диване, и чаю попьешь, и напишешь текст, а он все время сидит в уголке и за компьютером работает. И зеленая лампа всегда включена.

Он все время ходил в театр. Забавно и трогательно, что на один мой спектакль пришел трижды.

С сарказмом говорил, пожалуй, только об одном качестве: о равнодушии к своему делу.

Очень необычный человек. Я, когда посмотрел на старые фотографии, на маму, на дедушку-офицера, которого матросы спасли от расстрела в 1918 году, что-то начал понимать.

Столько всего вспоминается… И особенно — как настойчиво, напористо и легко помогал очень разным людям. Спешил делать добро.

Это был ректор, который видел все экзамены, знал и ценил каждого студента, вместе с нами переживал за их судьбы. У одной моей студентки не хватало баллов при поступлении, а она была очень талантливая, имя не назову, вы все ее теперь знаете, — так Лев Геннадьевич нашел ей место! Он не был чиновником, он был истинным театральным деятелем. Я редко могу говорить откровенно / в лоб, без политесов. Но это как раз тот случай. Я всегда был счастлив, когда видел Сундстрема. Он был одним из лидеров. Влюбленный в театр мальчик. С ним можно было быть разным: и слабым, и сильным.

Лев Геннадьевич уважал труд, уважал талант студентов и талант педагогов. Один из лучших учителей нашего института — человек, который служил.

Не работал, а именно служил. Если бы не было Льва Геннадьевича, может быть, и нашей «Мастерской» бы не было. Он очень любил свое дело. Любил студентов, заботился о педагогах… Блестящего юмора человек. Всегда быстрая походка и ирония, просто удивительная ирония: в глазах! Глаза всегда грустные.

Какая огромная потеря для нас всех.

Я не училась у Льва Геннадьевича Сундстрема, и в аспирантуре не была с ним знакома, и в Роскультуре дороги наши не пересекались. Познакомилась только году в 2008-м или 2009-м, когда возникла идея написания театральной концепции. Тогда это все звучало довольно абстрактно, и Лев Геннадьевич был со стороны СТД, а мы — только влились в реорганизованный Минкульт и пытались разобраться во всех начатых ранее историях, и были довольно скептичны: «И что вы от нас хотите? Какая концепция?» Это потом были долгие часы работы, и санаторий в Звенигороде на 9 Мая, когда над нами на парад летели самолеты, а мы дружной компанией сидели на лужайке и горячо спорили. В том числе и по поводу казавшихся тогда консервативными мыслей, о которых сегодня понимаешь — сколько в них мудрости и жизненного опыта. Ну, например, о том, что театр в городе нельзя закрывать, даже если он плохой, потому что у самого слабого театра есть шанс на развитие, а если его закрыть, то и шанса такого не будет.

А потом — когда все было написано — мы года на полтора остались с Львом Геннадьевичем одни с этим текстом и бесконечными замечаниями, которые сыпались из различных ведомств. И, кажется, только он со свойственным ему упорством мог так терпеливо и методично формулировать ответы, ссылаясь на документы и бесконечно уточняя текст.

Когда концепция вышла (а, по-моему, кроме нас с Сундстремом в это уже никто не верил), я радовалась как ребенок, а он, казалось, воспринял это абсолютно философски, вроде как само собой… Ну просто на его веку это был не первый принятый государственный документ. Наверное, были и похлеще истории.

Потом было еще несколько проектов, и нечастые встречи, на одной из которых он признался, что вообще-то Б. Ю. Сорочкин приглашал его в Минкульт и прочил себе в преемники. И хотя этого не произошло, по сути, Льву Геннадьевичу мы обязаны очень многим, ну хотя бы тем, что пробил сквозь все сложности образовательной бюрократии профессию «продюсер исполнительских искусств».

Невероятно грустно, что уходят такие люди — системные, корневые, одно только присутствие которых придает силы и уверенность в том, что все можно преодолеть и на все самые каверзные вопросы — найти ответы. Надо только очень верить в то, что делаешь, и никогда не опускать руки.

R. I. P. дорогой Лев Геннадьевич…

Он звонил около полуночи каждый вечер. Это называлось «время от Надира до Зенита», то есть когда стрелка поднималась с нижнего положения до верхнего. За это время нужно было рассказать о главных событиях дня, это называлось «подвигами». Иногда подвигом становился простой поход в магазин. Но чаще всего говорилось о работе. Он был инициатором и редактором всех моих книжек, которых без него, конечно же, не случилось бы. Редакторская работа ему очень нравилась, говорил, что получает от нее истинное удовольствие. Так длилось почти четыре последних года, с тех пор как не стало моей жены. Наши телефонные разговоры прекращались только на время летних каникул, которые мы уже много лет подряд проводили вместе в Молодежном, в Театральном доме. Здесь каждый вечер шли поединки в «Эрудит», у нас сложилась постоянная и дружная компания. Он торжественно выходил к столу с игрою в руках и был тут главный игрок и бесспорный авторитет. А после игры шли пить чай в его или в мой номер, часто заговариваясь до полуночи. Вечер заканчивался в коридоре исполнением на два голоса известной утесовской песни «До свиданья, москвичи, доброй ночи. Доброй вам ночи, вспоминайте нас!».

И вот перед последней больницей он позвонил и сказал: «Я выпадаю на неделю…» И ушел навсегда. Прощай, друг!