«Три мушкетера, или Подвески королевы». По мотивам романа А. Дюма «Три мушкетера».
Театр им. В. Ф. Комиссаржевской.
Автор инсценировки и режиссер-постановщик Роман Габриа, художник-постановщик и художник по костюмам Сергей Илларионов.

СКРИПИТ ПОТЕРТОЕ СЕДЛО

Сказав сразу после спектакля, ползущего 4 часа (теперь, говорят, стало 3), что это «темпоритмическая пытка», могу пояснить этот спонтанный вывод, ставший внезапно инстаграмным мемом.

На спектакле, в котором отсутствует действие (любое — драматическое, фарсовое, поэтическое, комедийное), всегда отсутствует и ритм: ему не на чем держаться. Азбука папы Карло: ритм возникает во внутреннем действии — вне зависимости от типа театра. А иначе все начинает тормозить. И, очевидно, видя это, режиссер Роман Габриа иногда пускает по этой «стоячей воде» рябь всеобщего бессмысленного мельтешения и пустого мотания актерских фигур туда-сюда, пытаясь подогнать темп под бормотательное пение певицы Desireless «Вояж, вояж…». Но какой темп можно придать вате, не способной к внутреннему действию?.. Такой и можно.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

От расхождения ритма и темпа, что является единым понятием (впрочем, читайте классиков, К. С., например, тем более он мил сердцу Романа Габриа, о чем недавно свидетельствовал «Театральный роман»), мы неизбежно, буквально физиологически, органически попадаем в темпоритмическую пыточную. Ничего не происходит, тянется. Представьте, что четыре часа скрипит… нет, не потертое седло… скрипит пластинка, поставленная не на тот проигрыватель. Кажется, что и песня 1989 года пущена на другой скорости.

Сергей Илларионов роскошно одел труппу для мольеровского фарса. Подвесил фантазийный потолок… Но сам фарс как-то забыли сочинить, деструкцию Дюма не превратили в новую конструкцию авторства Габриа, а, кинув старый сюжет, не придумали новую фабулу. Манекены носят костюмы Илларионова, дефиле удалось. Но даже Шуту (Илья Дель) не написано никаких остроумностей и не выведена линия роли.

Очевидно, думали о черном балагане с гистрионскими отсветами. Отлично! Но бывает ли понурый балаган? Теперь я знаю, что бывает.

Чего же вообще хотел Роман Габриа, сам-то, в отличие от спектакля, несущийся во весь опор, как настоящий гасконец, и в хорошем темпоритме выпускающий по шесть премьер в год?

Поначалу пытаешься вычитать замысел. Вот стоит молодой мушкетер Д’Артаньян (Михаил Мишакин), совсем мальчишка. Он приходит в старческий мир рамоли с гуммозными носами. Это страна развалившихся паралитических Сирано де Бержераков, уродливых кукол: носы — у всех, у Анны, Бэкингема, Атоса, Портоса и стаи дроздов, ходящих меж ними… Предполагаешь, что сейчас пойдет новая, не имеющая отношения к Дюма, история о том, как трудно выжить молодому человеку в государстве, где «старики управляют миром», плетут интриги, и где нет ничего человеческого, а чуть что — тебя клюнет оранжевым клювом дрозд или вызовет на допрос Ришелье. Но никакой такой истории не выходит, ткань рвется и плывет, нет ни мушкетеров, ни Д’Артаньяна, трудно понять, кто кому дядя и что происходит. Понятно в общем смысле одно: Ришелье влюблен в королеву Анну и плетет интригу, а Анна не любит ни его, ни Бэкингема, а хочет в постель к законному мужу королю Людовику. Чего и добивается.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Никаких жанровых ключей режиссер актерам не вручает, своих у них нет, все в спектакле на одно лицо с приклеенным носом и траурно тащатся под «Вояж, вояж».
Чего хотел режиссер, кроме красоты и богатства визуальной стороны спектакля? О чем грезили и к чему стремились все они на репетициях? Если бы знать…

РАСКРАСКИ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Я здесь мушкетер от зумеров (для которых «Три мушкетера» ничего не значат). Исследую феномен культа. Спрашиваю людей разного возраста, для них «Три мушкетера» (в первую очередь как роман А. Дюма) — любимая приключенческая история. Для советского телезрителя «Д’Артаньян и три мушкетера» был счастливой возможностью трехсерийного эскапизма, позднее — поводом для многочисленных ностальгических аберраций. Пора-пора-порадуемся.

Для чего «Три мушкетера» Роману Габриа? Чем этот материал ему важен и ценен? В нашем разговоре в «Петербургском театральном подкасте» Габриа говорил о том, что ему интересно разбираться с книжками, которые он читал в детстве. Возможно, его в юношеские годы также захватывала мушкетерская тема благородства, подвигов, приключений и настоящей дружбы. Возможно, ему было бы любопытно поиграть с аффективной памятью, отталкиваясь от кинокартины. Однако ничего из перечисленного не происходит.

Я неуклюже упражняюсь в биографическом методе не из особой страсти к этому подходу, а скорее в попытке уловить логику и мотивацию в спектакле, лишенном режиссерского высказывания. (Что для значительного и успешного Романа Габриа совсем непривычно.)

Можно предположить, что Габриа занимает в этой истории тема власти, о которой он размышляет в других работах — «Театральном романе», «Мейерхольде». Интриги кардинала Ришелье, демонстрация слабоволия короля Людовика XIII, игры разума и случая королевы Анны Австрийской находятся в центре внимания. А наивный мальчик Д’Артаньян с его идеей мушкетерства задвигается на второй план.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Роман Габриа подходит к «Трем мушкетерам» постмодернистски, но не радикально, а к тексту и вовсе — бережно, ставя почти точное краткое содержание романа. Вместо бессмертной музыки Максима Дунаевского — танцевальные ремикс-вариации «Voyage, voyage» французской певицы Desireless.

Шут — Илья Дель — резонер и главный краш в этой истории. «Какая чушь этот русский драматический театр!» — говорит, переваливаясь с ноги на ногу, этот горбатый и носатый задира. (И в чем он не прав?..) Шут — Дель — инфернальное существо, тенью следующее за каждым героем, пронырливый паяц, готовый помочь любому злу или геройству — присоединиться и к пыткам галантерейщика, и к обыску королевы, и к походу мушкетеров.

Шут — лакмусовая бумага реальности, из которой он пришел. Как Дель существует на качелях демонического и иронического, так и режиссер Габриа, кажется, смотрит на историю на стыке жанров хоррора и фарса. Получается чертова буффонада.

Или не получается? Применительно к спектаклю думается о неслучившейся интерпретации, о разминировании до взрыва. Очевидно, что режиссер задает концептуальную рамку иронического отстранения: действие происходит «…много лет спустя»; Д’Артаньяна (Антон Шеломенцев / Михаил Мишакин) отправляет в путь бодрый и мудрый голос Михаила Боярского — Д’Артаньяна-старшего; юному и наивному гасконцу встречаются на пути мушкетеры уже старые, потрепанные жизнью (выглядят они так, словно шагнули на сцену прямиком из фильма 1978-го) и ни в какой бой не рвущиеся. Атос (Александр Большаков), Портос (Анатолий Журавин) и Арамис (Константин Демидов) разыгрывают постироничную клоунаду с охами и кряками, пенсионерским кряхтением и нерыцарскими оправданиями (но все же решаются на приключение). Образ страшного кардинала Ришелье (Владимир Крылов) строится вокруг шутки «испортил воздух» и «проветрите Лувр», а вездесущих шпионов — вокруг аллегории птичек (у меня тоже есть птички…), населяющих королевство. А нервному королю в трико вечно советуют что-то «подвесить»…

И. Дель (Фике).
Фото — архив театра.

Помимо буффонного пласта в художественном мире присутствует и инфернальное измерение. Центральный сценографический образ художника Сергея Илларионова (также и художника по костюмам, создавшего для героев чудные нереалистично-исторические облики) — громадная стеклянная крыша, жерло Лувра, подвижное и дышащее, разверзающее свое нутро в особо напряженные моменты. Удивительной красоты и тревоги картинка — марионеточный рейв придворных и дроздов в лихорадочном свете стробоскопа. Этот dans macabre — ритмическая отбивка и постоянно повторяющийся, словно 25-м кадром, эпизод.

«Три мушкетера» — раскраски для взрослых. Режиссер берет устойчивые сюжетные контуры и раскрашивает каждую сцену — изящно, детально, порой остроумно. Актеры получают широкое пространство для комедийных интермедий, буффонных шалостей и карикатурных сцен. Однако открытости и задора площадного театра и импровизационного духа комедии дель арте (обещанного в программке спектакля) не ощущается — думается, из-за давления нарратива (четырехчасовая постановка пытается вместить все главные события романа) и сюжетной интенсивности. Обозначив контуры, режиссер не перестраивает их и не сдвигает, а довольно лапидарно следует за логикой знакомой истории. В этом заключается главная претензия к постмодернистской интерпретации: стеб и попытка «взрыва» и деконструкции устойчивой формы не приводят к созданию нового смысла, переосмыслению мушкетерского мифа или политического месседжа. Ришелье в конце спектакля рыдает — но это не слезы проигравшего тирана, а слезы неудавшегося любовника. И куда нас привел этот вояж, вояж?

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

ФИКЕ, ТАК И НЕ СТАВШИЙ ПЕННИВАЙЗОМ

Мне совершенно понятны устремления Романа Габриа, взявшегося за легендарную для советского зрителя историю. Бережно воспроизводя на сцене Театра им. В. Ф. Комиссаржевской сюжет романа А. Дюма «Три мушкетера», он смотрит в зал улыбкой Людвига Тика, когда-то посмеявшегося над собой, зрителем и сказкой Шарля Перро «Кот в сапогах». Позже этот прием назовут романтической иронией. И кажется, что все в этой связи в спектакле на месте — игра с мифом советского фильма, когда голос Михаила Боярского наставляет юного Д’Артаньяна (Михаил Мишакин) накануне его совершеннолетия «стать мужчиной» и повторить уже когда-то пройденный путь еще раз. Кавер (именно кавер, а не оригинал) хита конца 80-х «Voyage, voyage» от швейцарской исполнительницы Сирил Формаз, выступающей под псевдонимом Meimuna. Три мушкетера предпенсионного возраста (Александр Большаков, Анатолий Журавин, Константин Демидов), с трудом передвигающиеся по сцене и соглашающиеся «скользить крыльями под покрывалом ветра» лишь как сопровождающие по «роману взросления» сына их товарища, в точности повторяющего путь знаменитого гасконца. Чистая театральная условность, имитирующая запутанность коридоров Лувра, дышащего на ладан конусообразной крышей винтажных дискотечных оттенков. Ну и главный аттракцион новейшей сценической интерпретации авантюрного романа — шут Фике (Илья Дель), вошедший в эту историю со страниц романа «Двадцать лет спустя» и подвергающий все разрушительной деконструкции. Собственно, он — главное приобретение и разочарование нового спектакля Романа Габриа.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Приобретение, потому что именно его глазами мы видим растасканную на цитаты историю. Историю несостоявшейся любви сварливой королевы Франции Анны Австрийской (Евгения Игумнова) и глуповатого нарцисса герцога Бэкингема (Иван Васильев), разрушить которую стремится кардинал Ришелье (Владимир Крылов), главный антагонист героя, приниженный Фике до человека, при любом наклоне туловища выпускающего наружу «кишечные ветры» — настолько ощутимо, что необходимо даже в Лувре (!) открывать воображаемую форточку, чтобы проветрить воздух. Фарсовые гэги — основное оружие Фике в борьбе против своего противника и против сказки о мужской дружбе, которая в конечном итоге доводит его до трагической развязки: кардинал в исступлении задушит Фике под непременное «Voyage, voyage». Правда, история от этого не меняет своей тональности, она продолжается в том же духе шутовского гротескного дефиле, не уходит в хоррор и даже не рассеивает пелену злого сна в пустом пространстве Лувра.

И в этом есть главное разочарование спектакля. Линия главного героя, глазами которого мы заново смотрим историю спасения Франции от недвусмысленного конфуза, к сожалению, не придумана. У шута нет ни цели, ни пути, а есть только оптика, согласно которой советский миф превратился в детскую игру кривых палок-рапир и пустого пространства, дополненного нарочитой театральной условностью: тут и рыбалка с воображаемой пойманной рыбой, и дрозды-разведчики, снующие по закоулкам королевского дворца, и «французские» накладные носы героев, и бросающаяся в глаза очевидность бриллиантового фейка колье в виде огромного ограненного камня на сцене.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Фике — второстепенный персонаж, который решил забраться на старости лет на духовный трон героического разоблачения, походя пнув русский психологический театр, постоянно сворачивающий с окольной тропинки балагана на широкую колею не совсем оправданных страданий. Впрочем, не так уж и зря, потому что русскому артисту пострадать на сцене много приятней, чем французу пофлиртовать, и актерам Театра им. В. Ф. Комиссаржевской это продемонстрировать легко, как выпить стакан воображаемой воды. Не в жанре спектакля и мимо незатейливой любовной истории, лишенной какого-либо стержня.