«Наследили здесь!»
Театр в Театральном музее.
Режиссер и драматург Ксения Пещик.

Моноспектакль Ксении Пещик посвящен Федосье Дементьевне Барулиной — уборщице Театрального музея, его неназванной, неназначенной хранительнице в самые суровые годы отечественной истории.

Что есть музей, как не собрание вещей, ставших следами чьей-то прошедшей жизни? Где, как не в музее, стоит задуматься о том, что останется после тебя? Федосья Дементьевна (актриса Мария Нестрян) часто задумывалась об этом. А как не задуматься, когда целыми днями вокруг тебя люди увлеченно что-то перебирают, что-то сохраняют — что-то, что большинству совершенно не нужно и не важно, а для них почему-то имеет большую ценность. Федосья Дементьевна, женщина простая и приземленная, не до конца это понимает, как кажется сперва. Про помощника директора (которого, впрочем, уборщица крайне уважает) она, хихикая, вспоминает, как Лев Иванович Жевержеев бесконечно проверял уже оформленные каталоги с письмами, плакатами, будто не знал, что в них находится, или волновался, не потерялось ли чего-нибудь. Сама Федосья Дементьевна предполагает, что после нее останется экспозиция из трех-четырех жестяных ведер, из которых она мыла пол Театрального музея.

М. Нестрян (Федосья Дементьевна).
Фото — Виктория Дунаевская.

Мария Нестрян создает очень характерную героиню — большие, удивляющиеся всему яркие глаза, простодушие и доброжелательность работящей, увлеченной собственным маленьким делом женщины, ко всему расположенной, во всем заинтересованной, комичной, не боящейся показаться смешной. Ее роль — готовая маска, Мария Нестрян сразу выстраивает контакт с залом, гэги и импровизации вовлекают зрителя, напрямую включая его в действие. Федосья Дементьевна, поначалу несколько смущенная присутствием посторонних (ей-то убираться надо), которых не удалось убедить уйти неловким «Так ничего ж не будет… ну, правда», начинает рассказывать о своей работе. Ну а что еще сказать внезапным для нее наблюдателям?

Рассказ о коллегах превращается в предметный этюд, где каждая вещь, выставляемая на старый рабочий стол, воплощает конкретного человека и связана не только с его должностью, но и с конкретной чертой, на которую Барулина обращает внимание. Директор Шеффер — чернильница с перьевой ручкой, он вечно забывал ее закрывать, и она засыхала; ключи — хранительница Нотгафт, постоянно ими звенела; некто очень тихий — зеленая библиотечная лампа… Так вместо обычных вещей на рабочем столе вырисовываются образы работников Театрального музея.

Приходя в музей, мы пытаемся воссоздать человека по вещам, имеющим к нему отношение, и точно так же Федосья Дементьевна фантазирует об Александре Бенуа, Анне Павловой, Матильде Кшесинской, Мейерхольде… Маяковском… Шостаковиче… чьи творения, спектакли разбирались по частям и попадали в музей. Каждый из этюдов «о великих» — прекрасен. Благодаря во многом комическому восприятию Барулиной этих знаменитых личностей, мы видим в первую очередь людей — и лишь потом «звезд».

М. Нестрян (Федосья Дементьевна).
Фото — Виктория Дунаевская.

Ксения Пещик создала реальность, где времени не существует: Барулина в рассказе и действии перемещается между годами своей жизни и работы, за исключением центрального события — блокады Ленинграда. Мария Нестрян также существует вне времени и возраста героини.

Блокадная холодная зима 1942 года оставила в Театральном музее лишь Федосью Дементьевну. Ее никто не назначал, да и она не вызывалась, но оказавшись единственной выживший работницей музея, она стала заботиться о нем. Как-то само собой получилось, ведь она знала, где что лежит; она запирала двери, отвечала на вопросы. Внезапно дружелюбие Барулиной сменилось кратковременной отчаянной вспышкой агрессии: «Я не назначалась!» — лающий, срывающийся в крике голос, вцепившиеся в крайнем напряжении в стол пальцы… Замысел Ксении Пещик довольно очевиден — через этот всполох показать, что роль «главной» Федосье Дементьевне не свойственна, противоположна самому ее существу. Однако эта режиссерская мысль как будто выбивается из общего строя спектакля. Мария Нестрян создала образ Барулиной (в частности, через прямое взаимодействие со зрителем) трогательным, располагающим к себе — с опорой на зрительское сочувствие. Актриса с самого начала последовательно и постепенно выстраивала эту связь со зрителем. Вспышка же непредсказуемой агрессии отталкивает, утончает нашу симпатию.

Подлинный драматизм образа Барулиной в спектакле — ее верное служение своему маленькому, казалось бы, делу, почти поэтическая способность рассказать об игре света на свежевымытом полу так, что это становится интересным, по вещам и фрагментам восстановить образ живого человека так, что начинаешь верить, что она лично его знала. Ксения Пещик и выстраивает весь спектакль вокруг этого, однако попытка показать отторжение Барулиной роли «начальницы» кажется искусственной.

Сцена из спектакля.
Фото — Виктория Дунаевская.

Но Федосья Дементьевна быстро возвращается к себе — к покою и дружелюбию. Она предполагает, что после нее «экспонатом» останутся лишь жестяные ведра разных лет. Но ведь в этом будущем, потом, так же кто-то будет оставлять следы, а кто-то — их убирать, работать. Это успокаивает ее. Она рассматривает обувь зрителей, дает рекомендацию, как лучше одеваться для похода в музей, и вообще: «Раньше просто — пришли, наследили и ушли… а теперь это», — из колонок начинают звучать комментарии из интернета, которые оставили люди о музее, тоже ведь следы людей? Федосья Дементьевна дошла и до нашего времени.

Барулина моет пол перед зрителями, просит поднять ноги, спрашивает, запоминает их имена — она запомнит и их следы.

Когда после войны пришла «некая новая начальница», Барулина не попросила, а просто сказала, чтобы ей выделили комнатку (чем сама была поражена), и осталась в музее еще на несколько лет. Постарев и потеряв возможность работать, она ушла из музея. Куда? Сколько лет она еще прожила? Никто не знает. Но след, который она оставила в истории Театрального музея, значительно больше, чем Федосья Дементьевна могла предположить.