«Телеграмма». К. Паустовский.
Театр на Разночинной.
Режиссер Елена Павлова, художник Светлана Тужикова.

Рассказ Паустовского небольшой.

Театр на Разночинной совсем маленький.

Спектакль Елены Павловой идет час.

Стало быть, и отзыв можно позволить себе короткий.

К прозрачной и как будто бы совсем незамысловатой, но глубокой и многослойной прозе Паустовского Елена Павлова подходит с инструментами постдраматического театра. Слово, текст, проза в прямом смысле становятся главным героем спектакля. А еще время — как время повествования…

Сцена из спектакля. Репетиция.
Фото — Соня Моисеева.

В тексте Паустовского пара начальных страниц посвящена тому, как доживает свой век Катерина Петровна в деревне Заборье, в «мемориальном» доме отца-художника, как она однажды выходит в осенний сад. Дочь Настя живет в Ленинграде и пишет редко. Она работает в Союзе художников, и в момент, когда ей приходит письмо от матери — мол, ненаглядная моя, скучаю, а зиму уже не переживу, — Настя занята устройством выставки молодого непризнанного скульптора Тимофеева, так что какие там поезда, пересадки… Через две недели по телеграмме «Катя помирает Тихон» Настя все-таки выезжает, но на похороны уже не успевает. «Уехала Настя из Заборья крадучись, стараясь, чтобы ее никто не увидел и ни о чем не расспрашивал. Ей казалось, что никто, кроме Катерины Петровны, не мог снять с нее непоправимой вины, невыносимой тяжести».

Несколько страниц рассказа Елена Павлова превращает в час медленного, медитативного сценического действия, состоящего из микродвижений (чашка упала на блюдечко — Катерина Петровна слегла, вытекли из нее последние капли), долгих пауз и молчания.

…в полутьме маленькой сцены различимо черное пианино, за которым Ирина Тычинина тихо наигрывает песню Сольвейг (режиссер вычитывает мелодию из текста: Сольвейг называют белокурую Настю коллеги. В спектакле Настя брюнетка, а Сольвейг перешло в осеннее грустное музицирование). На большом столе плитка, чайник, посуда, накрытая полотенцем. И проекция текста рассказа, светлыми строчками отражающаяся в наклонно висящем над пианино зеркале. Так что мы можем читать прозу. И читаем долго — пока Катерина Петровна медленно движется, молча сидит, водит карандашом по листочку.

И постоянный нарастающий тревожный гул…

Потом появятся и Настя, и Тимофеев, он много раз повторит жалобы на холод в мастерской, а главное, что у Першина в мастерской от калориферов дует теплом, как из Сахары.

Сцена из спектакля. Репетиция.
Фото — Соня Моисеева.

Настя читает письмо Катерины Петровны — и текст в зеркале начинает сбоить, и пока она уходит-входит-проходит, «организуя» выставку, повествование в зеркале сбивается, тасуя абзацы. Фраза «она подумала о переполненных поездах, пересадке на узкоколейку, тряской телеге, засохшем саде, неизбежных материнских слезах» перебивается предложением «Две недели Настя возилась с устройством выставки Тимофеева». Буквы в зеркале транслируют приходящие ей в голову отрывочные мысли, дают фон. И если у Паустовского Настя сперва «подумала», а потом «возилась», то в спектакле последовательный ход становится параллельным, все происходит внахлест, спутано и очень знакомо. И пока слова скачут, ты ловишь себя на том, что, бесконечно «организуя» что-то, неделями отодвигаешь от себя необходимость поехать на Владимирскую к близкому родственнику, который с лета слег и уже не встанет… Ему, говорят, уже безразлично. Но тебе-то?.. Завтра. Конечно, завтра, а сейчас некогда, очередной вот спектакль на Разночинной вышел, надо б написать… Примерно как Насте поддержать Тимофеева с его Гоголем, а заодно отсрочить чувство вины. Это самый эмоциональный, не умозрительный момент спектакля, по крайней мере для меня.

А дальше, когда Настя — Дарья Мокроусова получает телеграмму, текст начинает быстро-быстро проворачиваться назад, идти обратным ходом, хронотоп запускается вспять, возвращаясь к первым строчкам о жизни Катерины Петровны, словно письмо воскрешает для Насти всю эту, пропущенную ею, жизнь, и картины осени, и момент, когда она должна была поехать по письму… Пропущенное для нее время течет назад. До получения письма эта часть повествования как бы не касалась Насти, Катерина Петровна жила сама по себе в доме отца. Теперь текст о ее жизни словно восстанавливает в  сознании Насти жизнь в деревне, где она давно не была и где угасает мать.

Сцена из спектакля. Репетиция.
Фото — Соня Моисеева.

Пока текст идет, Ирина Тычинина заваривает чай, но поскольку жизнь в старом доме всегда течет для нее в мыслях о Насте, стоит Тихону спросить про дочку, как фоном возникают абзацы о Настиной жизни, которую мы уже видели. Вот так Настя и живет, выставку Тимофеева открывает.

Текст играет роль сознания то одной, то другой героини, он дает два параллельные пласта жизни. И одновременно играет роль субъективного хронотопа: актуализируется или останавливается «по требованию» памяти то одной, то другой героини.

Параллельность жизни двух женщин дает режиссеру возможность экспериментов с формальным приемом. Но прием скоро устает, и бесконечное мотание туда-сюда текста хотя и высекает смыслы, но в какой-то момент утомляет. Краткость — сестра Паустовского. Он экономен, минималистичен, не повторяет дважды. Режиссер повторяет, хотя мысль и образ считываются с первого раза.

Дальше, когда приходит телеграмма, текст Паустовского визуально как бы «наклеивается» на полоски телеграфной ленты, вся жизнь умещается в лимит телеграммных слов. Полоски налезают друг на друга, двоятся, склеиваются, просвечивают сквозь друг друга — это Настя нервничает в дороге. А когда она, не похоронив мать, покидает Заборье, в зеркале остается отражение пустой телеграфной полоски без букв. Текст закончился. Жизнь закончилась. Сообщений больше не будет. Ни тех, что писала Настя на почтовых переводах, посылая матери 200 рублей, ни тех, что мысленно и иногда в письмах посылала Екатерина Петровна дочери. Образ прозрачно внятен.

Сцена из спектакля. Репетиция
Фото — Соня Моисеева.

Спектакль сделан со вкусом, Ирина Тычинина умеет молчать на сцене, а Дарье Мокроусовой, Виктору Клочко, Ильдару Юсупову еще предстоит нажить внутренний объем, чтобы не быть акторами, а оказаться актерами. Впрочем, не знаю, входит ли это в режиссерский замысел, ведь пост-драматический формат подразумевает как раз акторов, глубин не требует, пост-драматическому вроде бы довольно формальных фантазий и соединения фактур. Надо подумать… И, кажется, сегодня я опять не поеду на Владимирскую к лежачему родственнику. Некогда. Надо дописать буквы. Вот эти…