«Вертинский».
Свердловский театр музыкальной комедии.
Автор инсценировки и режиссер Дмитрий Касимов, музыкальный руководитель Платон Газелериди.

Смотрела и трепетала. Не сразу. Первые сцены — детство, семья — были по-музкомедийному сладкими, ненастоящими. А потом, постепенно, началось.

Конечно, вспоминала. И «его» дребезжащий голос на рентгеновских снимках (благо, мама была хирург, и в материальном носителе недостатка не было). И как засыпала — иногда под «Спи, младенец мой прекрасный», а нередко и под «Вы сегодня больны, вы сегодня бледны…» или «Сегодня томная луна, как бледная царевна»… И как на второй полке плацкарта, по дороге в Крым, мы с папой лежим, смотрим на убегающие пейзажи и поем, часами поем чуть не весь «его» репертуар, и нам тепло, и блаженно, и весело. И сейчас, до сих пор, ночью разбуди — спою, не весь репертуар, но много. Папа сходил по «нему» с ума, и мы все вслед за папой дома, и довольно широкий круг знакомых тоже.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Когда узнала, что «им» будет Евгений Толстов, сначала не поверила выбору. Артист, конечно, замечательный, но с широким, приятным, немного простоватым лицом — аристократизм слишком важная краска в «его» образе. Даже не краска, определяющий элемент. Но спектакль, кстати, начался с другого лица — удивительно, как раз попадающего в пазл ожиданий.

На экране задника: «Пролог. Ленинград. Дом ветеранов сцены. 1957 год». В правой части сцены артистический столик с тумбочкой и зеркалом. Высокий, стройный пожилой человек с тонким, одухотворенным лицом неторопливо выходит из правой кулисы, садится за столик и начинает писать письмо домой, и вспоминать, и думать, как прошла жизнь. Иван Филоненко в роли героя последних мгновений жизни почти все время будет на сцене, и печальный облик его, даже когда улыбается, и со спрятанной внутренней болью лицо — очень значимый акцент светлого и даже, пожалуй, радостного, в целом, спектакля.

«Вертинских» на сцене и экране, знаем, было немало. Где-то авторы и не пытались «копировать» оригинал — это, что говорить, непросто. Режиссер Дмитрий Касимов и актер Евгений Толстов попытались. И сделали это филигранно. Мягкий и сдержанный, вежливо-приветливый и чуть высокомерный, ироничный и чувствительный, игривый и страдающий — все переливалось в этом Вертинском, выплескивалось в его песнях, в отношениях с окружающими его людьми, в обращении с залом. Это было, действительно, театральное наслаждение — наблюдать, как безупречно драматически сделанная работа рука об руку идет с удивительным вокалом, когда собственно спектакль органично переливался в спектакли песен, баллад, представлений. «Не допоет, так до-вертит», — шутили про Маэстро, имея в виду не самый сильный голос и изысканный танец на концертах его удивительных рук. «Наш» Вертинский и допевал (со всеми тончайшими нюансами, следуя оригиналу), и «вертел» прекрасно. И не только руками, благодаря хореографу Евгении Турушкиной. В разные периоды жизни и в разных сценических образах герой обретал удивительную пластику тела, изломанную, изнеженную, больную, трепетную, величественную.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

ЗДЕСЬ

Только у главного исполнителя была одна роль в спектакле. Всего было занято, кроме него, пять артистов, которые воплощали по шесть, а то и больше персонажей — авторы замахнулись на представление всей жизни героя, от раннего детства до последних минут. Родители, трагически ушедшая из жизни любимая сестра, сестры милосердия, богема, генералы, репортеры, наконец, обожаемая жена, «доченьки» и, конечно, женщины, женщины, женщины… Это был отдельный бонус — наблюдать все эти мгновенные сценические перевоплощения, органично сочиненные переливания друг в друга образов совсем разных иногда по типу людей. Просто перечислю трогательные и/или остроумные представления Ольгой Балашовой — жены героя в пожилом возрасте, ее же матери, противной тетки в его детстве, фривольной дамочки из эмиграции, сестры милосердия, грубой комендантши, нервничающей театральной кассирши. Очень хороша в образе юной жены Вертинского Екатерина Мощенко, хотя и у нее тоже, конечно, не меньшая вереница образов. Все, кроме прочего, конечно, замечательно поют — сольно, дуэтами, трио, хором.

С этими многочисленными персонажами мы скитаемся по городам и весям, проживая кочевую жизнь Артиста. Киев, Москва, санитарный поезд, Турция, Польша, Румыния, Германия, Франция, Америка… экран на заднике служит навигатором и иллюстратором перемещений (художник видеооформления Наталья Фатих). Мальчик в штанишках, стильный богемный гуляка, санитар медицинского поезда в белом халате, белый Пьеро, флиртующий на пляже эмигрант с закатанными брюками, черный Пьеро, элегантный, в идеально сидящей фрачной паре Маэстро в ресторанах Америки и барах Шанхая (художник по костюмам Наталия Соломеина). В моей памяти (могу ошибаться) именно в самый тяжелый, американский период он сочинил своего гениального «Желтого ангела». В спектакле он почему-то спел его в Польше, но КАК спел!

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Мой трепет, с которого начала, был связан, конечно, не только с воспоминаниями и не только с довольно быстро убедившим меня попаданием в образ главным исполнителем. Перед сценическим возвышением, прямо в зрительном зале, в его правом углу, расположился «маленький оркестрик» — рояль, скрипка, контрабас, саксофон, гитара, ударные (каждое имя хотела бы назвать, но их нет в интернетной программке). За фортепиано его руководитель, музыкальный автор спектакля — Платон Газелериди. То, что они (а особенно он, Газелериди) творят, какую глубину, объем, удивительно точные акценты, какую-то новую музыкальную свободу они дарят несложным мелодиям Вертинского — не описать! (Случайно оказалось так, что мое место было прямо за спиной пианиста — в начале антракта он повернулся и шутливо спросил: «Я вам не мешаю?» Вместо ответа я, восхищенная, выпалила: «Слушайте, никогда не думала, но мой любимый Брохес рядом с Вами отдыхает».) Нельзя не назвать и имя замечательной актрисы театра Марии Виненковой, которая здесь предстала в роли автора точных, выразительных вокальных аранжировок.

Да, правда, все эти радости, все это здесь было, было, было. Чего не было? В последних сценах спектакля, естественно, представлено возвращение Вертинских в СССР. Счастливая семейная жизнь, «доченьки» (все детские роли — маленького Вертинского, его сестры, дочек — исполняют воспитанники детской студии театра), полные восторженные залы, цветы, поклонники, здесь говорится о большой, хорошей квартире в Москве, о прекрасной даче. Но только печальное лицо «старого» героя, который и «рассказывает» спектаклем все истории, свидетельствует, что возвращение проходило для него совсем не так упоительно-гладко. Ни одной пластинки (откуда и «рентген», о котором в начале), ни одного упоминания в прессе, полный «игнор» всех официальных структур. А ему так это было важно, чтобы Родина, без которой он страдал столько десятилетий, приняла его вся, по-настоящему.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

«Родину», конечно, можно было понять. Все эти бананово-лимонные Сингапуры, пахнущие ладаном пальцы советской культуре 40–50-х были как нож в горле, но ради денег, которые Вертинский в больших количествах ей жертвовал, терпели. Труднее понять людей, причем, думаю сейчас, даже не тех, не времени моего папы. Очевидна тоска, в которую был погружен определенный слой интеллигенции того времени, тоска от повсеместной, выверенно-партийно-соцреалистической тематики, эстетики, этики; очевидно, какую жажду изящества, изысканности, магичества волшебства слова утолял своим творчеством Вертинский. А интересно, что влечет к нему новые поколения сейчас (не у всех же такой, как у меня, бэкграунд). И тем не менее, влечет — зал, до отказа полный, весь спектакль, затаив дыхание, и билетов не достать.

В конце хочу просто процитировать текст одной из ранних его песен — «То, что я должен сказать». Она достаточно известна, но было так удивительно и так болезненно-остро вдруг услышать эти слова здесь и сейчас:

Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Кто послал их на смерть недрожавшей рукой,
Только так беспощадно, так зло и ненужно
Опустили их в Вечный Покой!
Осторожные зрители молча кутались в шубы,
И какая-то женщина с искаженным лицом
Целовала покойника в посиневшие губы
И швырнула в священника обручальным кольцом.
Закидали их елками, замесили их грязью
И пошли по домам — под шумок толковать,
Что пора положить бы уж конец безобразью,
Что и так уже скоро, мол, мы начнем голодать.
И никто не додумался просто стать на колени
И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране
Даже светлые подвиги — это только ступени
В бесконечные пропасти — к недоступной Весне!