Ушла Катя Садур, безбожно рано, я оглянулась ей вслед и вспомнила тоненькую девочку-драматурга на поклонах «Учителя ритмики» в петербургском ТЮЗе.

Катя была похожа не на выпускницу Литинститута, а на подростка. Сильфиду. Раскосую стрекозу.

Но ничего инфантильного не было при этом в её драматургическом письме.

Техника импрессионистская, чуть размытая, но глазомер пронзительный и точный.

Екатерина Садур.

Ее сценическое «письмо» было неуловимо, таинственно и сюжетно непредсказуемо. То, что написано между строк, ценилось больше самих строк… И этот привкус тайны, душевного печального бездорожья на губах…

А еще она была похожа на свою маму, замечательного драматурга Нину Садур. Но и непохожа тоже: у нее была своя незаемная поэтическая интонация, свои «раненые» герои и свой словарь, трагичный, сбивчивый и нежный.

Пьесы Нины Садур были «зимние», льдистые, у Кати — июль, жара…

Промерзшие герои Садур-старшей никак не могли согреться, ложились на шпалы помирать в чистом поле, а в «Учителе ритмики» люди прятались в прохладу дачной мансарды от сумасшедшей, нестерпимой жары («нет сил вынести это лето») и стремились жить, и вальсировать даже когда больно.

Ну, вот и Катя сама не вынесла это лето и эту жизнь, и свою болезнь. И ушла быстро вслед за Ниной, не прошло и трех лет.

Я прочитала другие её пьесы «Соль», «Острова блаженных», «Толпа одиноких». Поражало, что ее легкое дыхание, ее пронзительная душевная грация толком не нашли себе пристанища на сцене. Она и её герои умели смертельную тоску, преодолевая, переправлять в радость, в чудные мгновенья ускользающей жизни… но вот не пригодился нашей сцене этот хрупкий чуть надтреснутый голос, исчез…

Хорошо, что Володя Туманов (и сам уже ушедший) поставил тогда в 2002 году свой чудесный спектакль, озвучил Катины голоса и рассказал о странных «прихрамывающих» людях, умеющих вальсировать, когда больно и вроде бы и не до танцев.

В том густонаселенном спектакле никому не было тесно. Он, как волшебная шкатулка, был набит людьми, молодыми и немолодыми, мужчинами и женщинами, смешными, нелепыми, прекрасными и несчастливыми.

Счастье, как и сущность жизни, все время пряталось, не давалось им в руки, хотя все пытались его неловко поймать, поймать, словно бабочку в сачок. Писатели, стареющие актеры, юные любовники, новые русские, музыканты, прачки, горничные и даже призраки, живущие за кладбищенской оградой и возникающие из памяти из летнего дождя, из «Брызгов шампанского» на затертом патефоне, — все обитатели подмосковного дома отдыха, собравшиеся там в нестерпимо жаркое и тоскливое лето, столкнулись на крошечном пятачке Малой сцены, на деревянном помосте погорелого театра, на «златом крыльце» дачной террасы.

Финальная мизансцена: за прозрачным театральным занавесом струился теплый золотистый свет все персонажи — живые и ушедшие — сидели на террасе, все прекрасны и воздушны, и после всех смертельных потерь — вдруг хором выдыхали: «все счастливы…»

Такой театральный поцелуй в диафрагму, воздушное утешение.

Все счастливы, это непременно! Когда-нибудь… Бог даст.

Катя Садур что-то знала про другую реальность, но вот ушла, оставила свои буковки, вдруг кто подберет… вдруг кто-то расслышит ее голоса?

Ее душевную зыбкость, опасную амбивалентность человека: никогда не знаешь, оттолкнут или обогреют, обнимут или обидят…

— Не пойму, вы рады мне или нет? —
— Убирайтесь, или я вас ударю!
— Лучше обнимите меня…

P. S.

Я знаю о взглядах Кати последних лет, мне от этого очень печально, даже горько. Но я верю, что человек больше своего высказывания и даже идеи, владеющей им в какой-то момент.

А если человек — драматург, то его подлинный объем надо искать в его пьесах.

Я очень люблю ее пьесы, как и Нинины, как и спектакли по ним. Они оставили на сердце зарубку. От них остался легкий санный след и лунное сияние… и мне захотелось написать ей вслед.