«Господа Головлевы». М. Е. Салтыков-Щедрин.
Малый театр.
Режиссер Андрей Прикотенко, художник Ольга Шаишмелашвили.
Балки массивные деревянные образуют твердь небесную над сценой. Скатерть белая да на столе хлебосольном. Песня живая стройным хором, куколки-мотанки, шапки-рогатки — символы плодородия, — вся семья за столом. Здесь русский дух, здесь словно сеном пахнет, Замоскворечьем. Это точно не Островский? Будто бы тень его из спектакля Сергея Женовача «Правда хорошо, а счастье лучше», с разбросанными по сцене зелеными яблоками, повисает над сценой.
Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.
Интрига первая — как от сего благолепия спектакль придет к мухам гнилостного разложения, к человеку-пауку Иудушке и прочему смраду дома Головлевых, который часто исходит от постановочных концепций романа? Интриги не будет, как и смрада. Прикотенко обходит все возможные постановочные штампы и создает мир Салтыкова-Щедрина с точки зрения Порфирия, которого здесь незаслуженно буллят все — вокруг прощелыги и пьяницы, игроки и разгульные девки. И только он сохраняет лик Божий — как может.
К племяннице не пристает, мать не тиранит, на братьев не доносит. Все подленькое, с червоточинкой режиссер уводит за сцену, а налицо — только неловкие Иудушкины попытки приласкаться к маменьке, подружиться с братьями, приладиться к семейному укладу. И их жестокая безответность. А за какие грехи старших он, спрашивается, страдать должен? «Вы зачем меня обижаете?» — наивно и без претензий снова и снова спрашивает Порфирий. Явно не он здесь начало грехопадения. Виноват лишь в том, что не Иисус и не подставляет вторую щеку, когда бьют по первой? Прикотенко ставит «Головлевых» как адвокат героя, как Евангелие от Иудушки.
В удивительном контрапункте существует сценография к литературному первоисточнику. Что у автора «сумерки, все время сумерки» — здесь свет да песня. С первых минут сцена заявляет о себе не мрачной эстетикой распада, а мощной, почти телесной материальностью. «И сами-то мы такие крупненькие», — иронизирует Арина Петровна Головлева (Алла Юганова), кажется, не столько над хозяйством, сколько над пышнотелостью младшенького в семействе стройных людей. Физиологичность с запахом кислой капусты, какой веет от текста Салтыкова-Щедрина, здесь уступает место простору и воздуху, воплощенному в белых полотнах, легко скользящих по вертикали сцены — то скатертью-самобранкой, то бинтами-саванами. Здесь все настоящее, одухотворенное, кажется, что вот-вот выйдет Сергей Старостин с гуслями и песнями фольклора русского Севера. Вот только отчего-то не радостно от простора этого. Быт — не фон, а знаменье. Балки — тверди небесные — ходуном ходят, то в кресты пересекаются, то в помосты, и предрекают недюжинный финал, когда накроет. Должно накрыть.
Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.
Чем дальше по пути спектакля, тем отчетливее «крупность» и основательность начинают оседать. Балки расходятся, рушники сползают со сцены, словно бинты с раненого, — и пространство постепенно мутирует. Дом, который должен быть опорой, становится футляром, а затем и саваном для своих обитателей.
В центре этого распада — Порфирий (Алексей Коновалов), которого язык не поворачивается называть Иудушкой. Потому как и язык романа на сцене — выборочный. Что у автора звучит характеристикой героя («ишь как яд разливает» и «окружил, опутал речами своими»), здесь опущено — все «панихидка» да «гостинчики». Убраны сцены головлевского детства с доносительствами и льстивостями к братьям и маменьке, убрана сама доказательная база Иудушкиного начала в Порфирии. Он здесь не злодей, а «теленок», ждущий мамкиной ласки.
Непрерывно следит за матерью взглядом, а она отмахивается от него кисточками платка, как от назойливой мухи. Даже прическа сына ее раздражает. Что Иудушка для нее не удался — очевидно. И такое омерзение от собственного сына, возможно, потому, что он — материализованная ее собственная тень? Следствие ее провалов и низин? Ребенок, возможно, нагулянный на стороне, потому как «в семье своей родной казался» мальчиком чужим. Она видит в единственном Порфирии витальную силу в окружении всех чахлых, спивающихся, сыгрывающихся самодуров. Досадно, должно быть, когда из всех детей и внуков выживает самый нелюбимый. И актриса это раздражение отыгрывает и множит — в брезгливом взгляде, в небрежном касании, в неприкрытом избегании любого, особенно тактильного, контакта с сыном. И чем больше он к ней — тем дальше она.
В этих отношениях нет явного третьего, но они пугающе напоминают чеховскую расстановку сил «Аркадина — Треплев»: властная, усталая мать — и сын, отчаянно ищущий хотя бы крупицу ее признания. Порфирий не столько расчетлив, сколько растерян — искренний обиженный ребенок, и именно эта интонация делает его фигуру по-человечески невыносимой. Не столько «не прокляни», сколько «заметь».
Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.
Все смерти в спектакле уведены за сцену — театр отказывается рвать жилы и делать из гибели зрелище. Зато буллинг и жестокость по отношению к главному герою — на глазах. Пронзительна сцена с пьяным братом Павлом (Михаил Мартьянов), скрюченным в шкафу, где он ел, спал и в итоге умер: только у него, у этого сломленного и буквально скрюченного человека, поднимается рука окрестить Порфирия именем библейского предателя, повесить на него картонную табличку «Иуда». Но этим он еще более подчеркивает жертвенный путь Порфирия и делает зримой библейскую отсылку: так на Иисусе, должно быть, висело «Царь Иудейский».
Библейские мотивы у Прикотенко перебиваются языческими, обнажая общую этимологию того и другого. Одна из колоритных сцен — практически праздник плодородия: Головлева-старшая в кичке (рогатая шапка — символ плодородной замужней женщины) запевает с девками песни да мотает обережных куколок из соломы. Только парадокс: называются куклы-мотанки именами усопших, и чуть забрезжившее плодородие обернется вечным поминовением. Сыплется зерно в дурную почву, и не будет ему всхода.
Мать произносит ключевую фразу: «Над призраком под именем „семья“ убивалась». И правда, семья здесь — не опора, а мираж, за которым скрываются равнодушие и жестокая случайность, все смерти — ни за чем. Как благочестивым словом «семья» ни прикрывай химеру взаимной ненависти и порока, не вырастет из этого ничего, кроме призраков. От осинки не родятся апельсинки (не зря так эффектно-картинно выкатывается апельсинчик под ногу старой Головлевой в первой сцене — гостинчик от младшего сыночки-корзиночки). Даже когда все мертвые запевают птицами, а поминальный рис в стаканах шумит-журчит ручейками, остается ощущение, что род проклят не из-за одного Порфирия. Он не старт страданий — их эхо.
Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.
Сильные сцены буквально бьют наотмашь: отстукивают каблуками по сцене, хлещут банными вениками. Под топот сапог чахнет Головлево — умирать, так с музыкой. Апофеоз человечности Порфирия, его мужской уязвимости — в отношениях с любовницей Евпраксиньей (Ольга Абрамова). За отнятого сына мстит баба, и в лицо Порфирию — про кузнеца-любовника. В такой телесной не столько обнаженности, сколько обиженности судьбой этих двоих несчастных людей ставит Андрей Прикотенко сцену, где Порфирия можно уличить даже в любовных чувствах и сексуальных возможностях. Крик, как пощечина, «ты девка гулящая!» стихает до почти причитания: «Ты моя девка… нужна мне». И боль душевная вытекает в боль физическую, когда хлещет он ее, уже покорную, вениками. Груба жизнь. А жить все равно хочется.
За какие грехи старших проклят род? Спектакль подвешивает вопрос. Быть может, проклятие рождается не из одного злодеяния, а из долгой цепи равнодушия, жестокости и нелюбви. Возможно, будучи не в силах вынести бремени рода, так нелепо и скоро уходят из жизни дети и внуки Головлевых — чтобы не множить страдальцев, чтобы замкнуть проклятое семя на себе. Но Порфирий родовой круг размыкает: отправляет третьего сына своего, младенца Володьку, в воспитательный дом. Не куда-то, а из проклятого пространства. И артист паузами, интонациями этот растущий смысл проявляет. «Едь отсюда», — приказывает Порфирий. «Спасать надо», — подразумевает артист.
«Господа Головлевы» в Малом театре — не приговор роду, скорее попытка услышать в нем человеческий голос, спрятанный за вековой тяжестью вины и быта. И именно здесь, среди привычной академической строгости Малого, постановка Андрея Прикотенко звучит неожиданно дерзко: она спорит с привычным клеймом «разложение», предлагая взамен — растерянность и даже странную, неуклюжую нежность, потребность в тепле.
Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.
Твердь небесная не рухнула, как ожидалось в начале. Не придавила чахнущий род. Плавно и милосердно снизошла балками-векторами новой жизни, словно деревянная рама обрамляет Иудушку. И в этом не столько наказание, сколько признание: он — часть этого дома, его боль и его вина.
Струится зерно из сенного гнездышка на балке — оно притаилось там с начала спектакля и, как ружье у Чехова, должно было когда-нибудь высыпаться. И продолжится род, вырванный из мохнатых лап загнивающего Головлева. «Если зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно…» — спектакль мерцает евангельскими смыслами, и Салтыков-Щедрин у Прикотенко звучит какими-то достоевскими обертонами. «Да будет жизнь», — словно шепчет финал, не стесняясь пафоса, и многочисленный ансамбль спектакля зажигает теплые огоньки. И во тьме исторической сцены Малого будто звучит: «Да будет свет».












Комментарии (0)