«Новая этика». Одна из сюжетных линий романа Ф. М. Достоевского «Идиот».
Городской театр (Санкт-Петербург).
Автор идеи и режиссер Наталия Лапина, художник-постановщик Александр Якунин.

Если бы я была не я, а двадцатилетний ребенок, выросший в новой парадигме, я бы взяла этого психа за руки и сказала бы: «Да что ты с ними разговариваешь? Пошли отсюда!» И вывела бы его, да хоть на лестницу, и мы бы сидели там на подоконнике, и он бы нес свою околесицу, а я бы его вовлеченно слушала, вставляя всякое «вот ты правильно сказал», «конечно, это бесит» и «слушай, наверное, тебе очень больно?».

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Если бы я была не я, а сердобольная старушка, я бы обняла этого взъерошенного мальчика, поцеловала в потную макушку и сказала бы: «Что ж ты так убиваешься, маленький мой?» И повела бы его к себе, и поила бы чаем с абрикосовым вареньем, а он вещал бы свой вдохновенный бред, а я пододвигала бы ему булочки, потому что кушать надо хорошо, вон какой худенький, родители совсем за мальчиком не смотрят.

Если бы я была не я, а типичный представитель поколения Х, я бы шмякнула ладонью по столу и сказала бы: «Але, парень, хорош пургу гнать! Где ты несчастный и никчемный? Ты куда того мужика забыл, за которым три квартала гнался, чтоб потерянный бумажник отдать? Ты с чего забыл, как ради него, незнакомого, постороннего, ходил унижался, просил за него? Тебе восемнадцать лет, пацан, ты три жизни спас — его, жены его и ребеночка новорожденного. Ты вот об этом думай, другие за семьдесят столько не сделают, сколько ты за восемнадцать! Или что, умирать тебе страшно? Всем страшно. У меня есть пара отличных терапевтов, я тебе телефончик запишу. И иди уже займись чем-нибудь, вон хоть пыль с подоконников сотри, люди же ходят».

Но, к сожалению, я — это я, и я твердо знаю жесткое правило хэппенинга: четвертая стена ломается только изнутри. Нельзя вынуждать актера выбиваться из режиссерского рисунка. Он от этого пугается, теряется и не может вырулить обратно. Проверено многолетними наблюдениями.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Условия игры задаются с порога. Вот комната с забитыми окнами, вот помост, вот ряды стульев по обе его стороны, вот — по периметру возвышения; вот веселый гостеприимный человек с прибауточкой объясняет, как этим пространством пользоваться: «Захотели посмотреть, что там, вот так — рррраз! — и обернулись!» Зрителю должно быть неудобно в этой игре. Зритель должен испытывать мелкий, но постоянный дискомфорт. Вертеться ужом на каждый звук, стук, голос, и без этого тоже озираться постоянно — вдруг пропустишь что-то важное, вдруг вот тот, который подкрался к тебе со спины, воткнет в тебя нож или, наоборот, сойдет с ума, а ты тут сидишь как ни в чем не бывало и смотришь в другую сторону — не расслабляйся, кругом действие!

Актеров, конечно, жалко. За моим плечом сидел Рогожин в образе, и ему совершенно не о чем было существовать. На одном демонизме полтора часа не просидишь, а больше ему никаких красок не выдали. По другим углам молчаливо маялись прочие персонажи, отыгрывая всю дорогу одну и ту же оценку, определяющую суть образа. Нет, каждому была сцена-другая, где можно поговорить, но — слегка, не отвлекая внимания от главного действующего лица. Главного героя. ГГ. И. Т.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Илья Гонташ в роли Ипполита (без отчества) Терентьева, восемнадцатилетнего юноши, умирающего от чахотки — не образно умирающего, а вот буквально доживающего последние дни, по заключениям врачей, — с разбега берет истерическую ноту, и это логично и даже кажется единственно правильным. Ипполит Терентьев считает, что вот это сборище разных людей на дне рождения его внезапного благодетеля князя — его последний шанс быть выслушанным. И в целом понимает, что никому его монолог низачем не сдался. Плюс страх приблизившейся вплотную смерти. Поэтому мальчик впадает в истерику и пребывает в ней полтора часа без антракта. Внешний смысл этого действия — накрутить несчастного зрителя до того же состояния. Внутренний… Ну не разбор же делать, право слово… Пусть актер надрывается, сверкает огромными глазищами, машет руками, блестит каплями пота по всему лицу, когда ему перестанет хватать дыхания — можно включить подзвучку, тут же дело-то не в сути произносимого, а в создаваемой атмосфере. А для атмосферы истерящий недолюблённый подросток в центре внимания — самое главное.

Атмосфера создается исподволь, аккуратно, пока зрителю еще весело крутиться, оглядываясь, пытаясь выстроить разрозненных вокруг людей в единую картинку, пока еще легко хихикать, читая забавные титры на стенах, пока еще происходит привычный театр: красивые люди в современном интерьере поставленными голосами читают классический текст — хорошо же! Вот суетится эпизодический Лебедев — Александр Манько, такой приветливый, такой дружелюбный, такой общительный, будто не из Достоевского совсем. Вот бродит еще более эпизодический Радомский — Иван Вальберг, которого, и вправду, кроме литературоведов никто не вспомнит и который заменит на празднике Гаврилу Иволгина, такой элегантный, такой деловой, весь в себе такой. Вот пришли рука об руку Рогожин и Мышкин — Дмитрий Хасанов и Кирилл Стратий: Парфен Семеныч весь в черном, асимметричном, украшенном цепями, Лев Николаич весь в бежевом, мягком, уютном — прямо с порога понятно, за кого мы тут болеем. Вот прибежала Аглая Епанчина — Анастасия Стебнева, восторженная, растерянная, стихийно искренняя, обиженная, что ее в этой сцене вообще нет. Такая игра в Достоевского, уютная для зрителя. Когда скинет капюшон балахона и вырвется на помост Ипполит — ловушка захлопнется.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Дискомфорт зрителя пойдет по нарастающей. В этой глухо закрытой комнате на расстоянии вытянутой руки будет биться в истерике умирающий мальчишка, оплакивая свою короткую и бессмысленную жизнь. Монолог его, и без того жестокий, будет прерываться — то обсуждением способов суицида, то лютым видеоартом из текстов Апокалипсиса, мелькающих скринов соцсетей, черно-белых картинок, то жестким устрашающим танцем в неоновом свету. То вдруг посреди помоста заведут беседу князь с Рогожиным над телом убитой Настасьи Филипповны — с какой стати? А потому, что Аглая рассказывала в начале, как мечтала в детстве умереть, лежать в гробу, а все будут плакать, жалеть, скорбеть… Вот одна, такая красивая (в роли тела Настасьи опять же Анастасия Стебнева, это и дает рифму с Аглаей) лежит мертвая, и хоть бы кто пожалел — сидят над нею два любивших ее человека и болтают о чем-то своем. И снова на высокой ноте заведет длинный утомительный рассказ Ипполит, и уже неважно, о чем он и что там за текст, и это уже давно не Достоевский, так и не Достоевский тут главный, он вообще просто повод для поговорить…

Наталия Лапина ведет эту игру виртуозно, продуманно и четко. Краплеными картами.

Тема смысла бытия подменяется темой суицида, тема суицида смертельно больного подменяется темой юношеского суицида вообще. Вплоть до предсмертных записок в титрах. Видишь, видишь, сколько хороших людей ты упустил, да, да, именно ты?

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Большинство театральных зрителей женщины, страдающий ребенок — триггер, плюс давление социума: кто мать, та знает — всегда и во всем виновата мать, не заметила, не уследила, не досмотрела, не дослушала, дослушала, но не так, дослушала так, но отреагировала не так, не поддержала, не контейнировала, не приняла меры, не те меры приняла… Видишь, видишь, как бедные дети погибают из-за черствости мира? Кто у нас тут такой черствый? Кто у нас виноват в гибели цвета нации? Посмотри, посмотри, как прямо перед тобою выворачивается наизнанку мальчишка, которого никто не хотел слышать, ты почему тоже не хочешь? Вот он сейчас застрелится, а виноват будет кто?

Нет, можно выйти, конечно, можно, вот там дверь, по пути к ней сидит Парфен Рогожин с серьгой в ухе и здоровенным тесаком в руке, иди мимо него, иди, еще и спиной повернись к мальчишке-страдальцу, покажи ему, как именно он тебе безразличен. С хэппенингами на театре всегда так — чем искренней проживание и глубже погружение артиста в образ, тем сложнее перестать ему подыгрывать. Надо выдавать ему ту реакцию, которую запланировал режиссер, а не ту, которую хочется. Потому что тебя, хоть и не спросив, включили в текст сценического высказывания, вот и существуй теперь по законам, тебе навязанным. Не нравится? Сам виноват.
Про что это было? Про то, что мы все глухи к чужим страданиям. Почему это новая этика? А бог его знает.

Сцена из спектакля.
Фото — архив театра.

Короче. К. И. из «Преступления» Камы Гинкаса помните? С прекрасной Оксаной Мысиной? Сидели в рядок, пили за чью-то светлую память, смотрели непонимающе, как медленно и страшно сходит с ума несчастная вдова? Вот все то же самое, только сверху вниз и без катарсиса.