Петербургский театральный журнал
Блог «ПТЖ» — это отдельное СМИ, живущее в режиме общероссийской театральной газеты. Когда-то один из создателей журнала Леонид Попов делал в «ПТЖ» раздел «Фигаро» (Фигаро здесь, Фигаро там). Лене Попову мы и посвящаем наш блог.
16+

20 ноября 2026

«…И НЕ ПОМНЯТ, ГДЕ НАС ПОГРЕБЛИ»

Переписка сразу после спектакля

«Житие островного народца». По прозе Э. Кочергина.
Студия «Сквозное действие», Театр-студия «Горошины» под руководством Евгении Латониной.
Режиссер Виктория Аминова при участии Ирины Евдокимовой.

Марина Дмитревская — Елене Строгалевой

Лена, привет! Десять минут назад Вы сели в поезд метро на станции «Приморская» — на той остановке, которую в самом начале спектакля «Житие островного народца» мы видим в современной кинохронике. А сам спектакль любительской студии «Сквозное действие» идет на острове Голодай, о котором тоже есть речь в рассказах Эдуарда Степановича Кочергина, хотя больше он — про Гулярные, Пыталовы и Бармалеевы…

Не мне Вам рассказывать, как появлялись рассказы Кочергина в нашем с Вами журнале. Вы начали учиться в 1996-м — значит, это уже период, когда мы печатали не мои записи с диктофона, а написанные кочергинской художественной рукой выдающиеся тексты. А когда ваш курс заканчивал — как раз вышла великая, считаю, книга «Ангелова кукла». И именно тогда поступила учиться Виктория Аминова, которая теперь не столько театральный критик, сколько режиссер любительских спектаклей, и вот поставила «Житие островного народца».

Сцена из спектакля.
Фото — Марина Дмитревская.

Все это я рассказываю не столько, конечно, Вам, сколько читателям, чтобы стало понятно — материал нам отлично знаком. К тому же потом были спектакли: и грибоедовский театр привозил на гастроли «Ангелову куклу» — моноспектакль Ирины Мегвинетухуцеси в режиссуре Мити Егорова, и другие спектакли были, «ПТЖ» писал о них, так что рассказы — «на полуизусть».

Короче, Лена, ведь не было никаких показаний к тому, чтобы, сидя рядом с Вами на достаточно простом и во многом литературно-«хоровом» спектакле (от гениального текста не уйти, и они не уходят), я прям вот пускала слезу, а Вы, наверняка, с удивлением это наблюдали: плакать — это не про меня.

Играют здесь «Поцелуй», «Ангелову куклу», «Жизель Ботаническую», «Житие Василия Петроградского и Ладожского» — удачно скомпонованные, перетекающие один в другой не прямо, а по диагонали. Что ценно! Например, подаренная Паше венерическим матросиком кукла в белом платье дублируется тут же живой актрисой — чисто балетной Жизелью. И когда Паша, брошенная возлюбленным, сходит с ума, — тема этой Жизели оказывается как нельзя кстати. Под музыку Адана. Зарифмовывает Вика Аминова (вместе с Кочергиным) эту Пашу и с Ксенией Блаженной: облачается седая девочка Паша в матросский тельник, мужскую одежду и ходит где-то у Николы Морского…

Но все-таки хочу найти первую эмоциональную точку, когда возник ком в горле. Наверное, тогда, когда все «опущенные» послевоенные люди сидят и смотрят киножурнал «Новости дня»: живем мы весело сегодня, а завтра будет веселей — поет экран… И тут меня пробило цитатой из «Братьев и сестер», когда сидело Пекашино и смотрело «Кубанских казаков» с их потоками золотого зерна. Ведь «Братья и сестры» — это тоже Кочергин! Великая сцена отзеркалилась в маленьком любительском спектакле и режиссуре театроведа Аминовой…

Сцена из спектакля.
Фото — Марина Дмитревская.

И дальше в спектакле многое будет незамысловато, но точно оттеняться советскими песнями. «Для того, чтоб детством дорожили мы, надо с ним расстаться навсегда», — звучит песня из «Разных судеб», когда Пашу-малолетку-сироту посвящают в проститутки, убирают ленточки из косиц… Ведь мурашки бегут: навсегда расстается… Или «Поедешь на север, поедешь на юг — везде тебя встретит товарищ и друг» — после страшной сцены в поезде, где изуродованный обрубок целует девочку…

Но, может быть, это мелодраматические ходы, и я вдруг оказалась к ним нестойкой? Или это тоска по тому городу и миру, где, несмотря на весь ужас тогдашней жизни, оставалось место человеческому? И инвалиды, как Василий, были жертвами власти, от которых очищали город, а теперь жертвами вернувшихся инвалидов становятся неповинные люди… Наверное, в расчеловеченном калечном мире нам особенно нужны эти истории и эти тексты? В 90-е от них так не щемило. У меня — точно. Как объясните?

Елена Строгалева — Марине Дмитревской

Марина Юрьевна, не у одной Вас в горле ком и слезы на глазах… И, я думаю, Вы все объяснили уже. Бесхитростный (сколь много в этом слове: «без хитрости» в данном случае — не наивность, а та простота в режиссерском решении, которая дает ощутить цельность высказывания) спектакль — как полотно, в котором наши с Вами рефлексии по поводу дня сегодняшнего и вчерашнего, большой истории — и страны, и города, и театра, и, главное, человека — вдруг обретают почву. И уже это дает нам право рассуждать о спектакле не просто как о литературном чтении текстов Кочергина.

Вы вчера сказали: «Не знаю, куда в этом времени поставить ногу». Вика Аминова показывает — куда ее поставить. Туда, где человек еще жив, где человеческое еще живо и ранит, отогревает, дает отгоревать все то, что мы утратили. (А утратили мы почти все.)

Сцена из спектакля.
Фото — Марина Дмитревская.

Не могу сказать, что только сейчас рассказы Кочергина вдруг открыли во мне шлюзы слез. Я все же была более сентиментальна в юности, чем Вы, и так же плакала над «Ангеловой куклой», как и сейчас. Но если говорить о природе его текстов, то и в юности поражала не только тайнопись речи его многочисленных персонажей. Самым ценным было, как в его рассказах оживало прошлое, словно все те мертвецы, чьи кости сгнили давно на городских кладбищах, вновь обретали имена, голоса, лица, судьбу. Все те безымянные «лишние люди», отброшенные на самое дно существования, презираемые и отвергнутые, вдруг являли ту высоту (и низость) духа, те перипетии живой страдающей души, что только и делают человека — человеком. Да, сюжеты Кочергина пропитаны мифопоэтикой города. Он сохранил город и жителей той эпохи (его глаз художника запечатлел малейшие детали — лиц, быта, камня под ногой; цвет стены любого дома на маршруте от Васьки до Петроградской стороны), тем самым невольно продолжил создавать миф Питера, только не того — романтически-классического, имперского, сводящего с ума, — а города века XX, который встроен в нашу с вами ДНК. Но ты вчитываешься и жадно глотаешь прежде всего этих людей — еще живших с нами рядом и в 80-е, и в 90-е. Их нет в 2026 году: как в 50-е из города выселяли инвалидов — обрубков, так в 90-е — нулевые из коммуналок центра переселяли стариков и поэтов-алкашей разных мастей. (Я не знаю, как Вы, Марина Юрьевна, а я скучаю — не только по почти исчезнувшим лицам и манерам петербургской интеллигенции, но и по тому разнообразному веселому артистическому философскому люду, который населял центральные закоулки города Питера.)

И вот Вика Аминова как режиссер наводит мосты — уже между Питером XX века и молодыми ребятами настоящего, для которых текст Кочергина — ассирийская клинопись. Ведь сам спектакль начинается с символических кадров — современный город, молодые, красивые ребята едут в метро, смеются, шутят. Но вот остановка — двери на экране открываются, и они выходят, кажется, что из экрана, и оказываются в послевоенном Питере. И вот здесь та работа, которую провела Вика как педагог и режиссер, становится ключом к той интонации, которая оказывается самой ценной в спектакле и той, которая меня бесконечно трогает. Мало этот текст прочитать — его надо присвоить из опыта современной 16—18-летней жизни. Вот как молодые ребята, не обладающие мастерством профессиональных актеров, вдруг очень чисто начинают существовать в предлагаемых обстоятельствах? Загадка?

Сцена из спектакля.
Фото — Марина Дмитревская.

Марина Дмитревская — Елене Строгалевой

Да, очень важно, что этот изумительный текст, эту литературную феню (ею исполнители овладевали — как иностранным языком) Вика Аминова дает современным людям, под ногами у которых — окрестности Смоленского кладбища. Играют на площади Юнг, в бывшем секретном НИИ, мимо которого мы ходили в детстве со страхом. Там теперь и НДТ, и студия «Горошины» Евгении Латониной, в полиструктуру которой входит студия «Сквозное действие».

Когда-то тут была свалка — и недалеко условное место захоронения декабристов. Но в блокаду, собственно, весь остров Голодай был местом погребения трупов. Привозили и кидали… А ведь это буквально родственники кочергинских героев: они выжили, а соседи — нет. Вы правы, когда пишете про память об истлевших поколениях. А я думаю про законы «опущенного» мира (только там, кажется, а не в государстве существовали законы — в том числе чести, даже в воровской среде, и Кочергин много пишет о них). Годы и годы эвакуированному «обрубку» Василию Петроградскому шли посылки из Ленинграда в Горицы на Шексне, пока не вернулись за отсутствием адресата в 1957-м. Что заставляло неимущих баб помнить о запевале их сходок и собирать фанерные ящики с тройным одеколоном? И где теперь эта «единая общность»? Всех разнесло в щепки, не у кого соли одолжить и табуретку для гостей. Впрочем, и в гости теперь почти не ходят, а помните, как в 90-е гуляли?.. Да, некуда ногу поставить. Почва выбита. Стало больно вспоминать даже о прошлом счастье.

И вот молодые девчонки из студии приезжают на «Приморскую»: здрасьте. И через судьбы портовых шалав и парколенинских промокашек, уверена, начинают что-то понимать про стойкость, самоотверженность, благородство, да и про жестокость (вот, изуродовали Пашу с ее куклой). Конечно, Кочергин мифотворец, и сам мне признавался: 70% вымысла, — но это глубоко реалистические, «скрепные» мифы, это вам не про гвардейцев-панфиловцев, здесь дышит выбитая из-под ног нынешнего «островного народца» почва.

Сцена из спектакля.
Фото — Марина Дмитревская.

Вот, поняла, наконец, о чем плакала — о выбитой из-под ног родной земле.
Недаром звучит в спектакле Вадим Шефнер:

И вернемся, вернемся опять
Хоть на час, хоть на десять минут.
Ничего на Земле не узнать,
В нашем доме другие живут.
В мире нашем другие живут,
В море нашем — не те корабли.
Нас не видят, и не узнают,
И не помнят, где нас погребли.

Елена Строгалева — Марине Дмитревской

Я еще подумала, Марина Юрьевна, что в спектакле Вики Аминовой искусство как раз возникает, когда эта почва начинает «дышать» в молодых исполнителях. Там, где взрослые артисты обыгрывают и застраивают своих персонажей, молодые — порхающие, поющие, смеющиеся (Господи, эта проявленная тонкая прорастающая юность, от которой плакать хочется) — играючи, без мелодраматизма проживают страшные обстоятельства своих героинь. И вот этот контраст, это сплетение юности, игры, смеха с обреченностью их коротких жизней и дает щемящее чувство, трагизм, смешанный с улыбкой там, где очень просто уйти в драму, в надрыв, — но нет, здесь Ваши слезы (и мои) не от мелодраматических сюжетов. А от того, что на сцене происходит жизнь, и это, конечно, заслуга Виктории Аминовой и артистов, которые держат эту интонацию.

Сцена из спектакля.
Фото — Марина Дмитревская.

А мы ведь очень хотим с Вами про жизнь. Не про идеи, апокалипсис, конец времен — сейчас очень много пифий и очень мало тех, кто ставит про человека. Поэтому неудивительно, что ребята после Кочергина захотели репетировать Володина. Сами. Потому что там — не про проработанность и личные границы современных людей, а про немыслимый сейчас уровень сближения. Про то, что, возможно, только пройдя через ад войны и можно вплотную приблизиться к другому, разглядеть его, потрогать его раны, сохранить его в сердце. Как и Кочергин — про человека, про то, как в самых искалеченных войной телах и душах остается жажда жизни, любви, близости. (А что останется сейчас?!)

И мне очень хочется, чтобы молодые ребята (я же не звучу сейчас, как пенсионер, нет?) приходили на спектакль Вики Аминовой в студию «Горошины» на Кима (где двумя этажами ниже, в Небольшом Драматическом Театре Эренбург с артистами тоже старается и высекает из нас те же слезы) и слушали этот текст, и дышали другим воздухом, той почвой Голодая, островов, весенней Невы, когда крошащийся лед перед Петропавловкой уходит под ногами, и ты, щурясь на мартовское солнце, прыгаешь через трещины и чувствуешь, что «жизнь еще не кончена…».

Сцена из спектакля.
Фото — Марина Дмитревская.

Мы все-таки счастливые люди, Марина Юрьевна. У нас Вами все еще есть этот город и его люди. Которых иногда хочется любить.

В именном указателе:

• 

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Добавить комментарий
  • (required)
  • (required) (не будет опубликован)

Чтобы оставить комментарий, введите, пожалуйста,
код, указанный на картинке. Используйте только
латинские буквы и цифры, регистр не важен.

 

 

Предыдущие записи блога