…А значит, ровно 40 лет назад, жарким июньским днем чернобыльского лета я устало приплелась в Театр им. Деммени на дневной гастрольный спектакль незнакомого мне театра Тбилисских марионеток — просто потому, что сказали «это надо смотреть» и «театр тебя приглашает».

Навстречу мне вышел седой, вальяжный, «любезный» (его слово) пожилой человек, который сразу довольно льстиво начал сообщать мне, какой я известный критик и как все меня боятся… Не понравился категорически!

Но вот почему я четыре десятилетия отчетливо помню эту мизансцену и холод гранитного парапета в фойе театра, к которому прижимается мой бок? Почему так точно стоит в памяти этот седой человек, на следующие тридцать с лишним лет поселивший меня под крышу своего мира-здания, мира-жизни? А так, как ощущал и видел мир он, не видел, пожалуй, никто. И это стало понятно в тот же день: я случайно зашла «с козырей», попав сразу на «Осень нашей весны» — абсолютный шедевр, рождавший ощущение, что в дорожной пыли серого застоя вы внезапно нашли драгоценный камушек, через который страшноватая (его слово) жизнь начинала играть сама с собой.

Прошло еще некоторое время, и потребовалась серьезная активность Резо, чтобы не имевший границ космос его фантазий, его тотальное сочинительство — от вранья до прозрений, погрузил меня во вторую реальность и сформировал специальную оптику, благодаря которой я и сейчас во многом вижу мир глазами Резо («я глазастый», говорил Габриадзе про себя), слышу — его репликами («моими словами шутит половина Тбилиси»).

За пять лет, что Резо Габриадзе нет в этом мире, ничего нового не прибавилось, а многое забывается… Статьи и книги давно написаны, спектакли проанализированы. Что еще сказать? Остаются воспоминания. И сегодня, в честь дня его 90-го рождения, я решила не повторять ничего о творчестве Габриадзе, а рассказать о нем самом — что придет в голову.

«Кто дал тебе в жизни столько красоты?» — однажды иронически спросил Резо. Ответ был очевиден. Да, он из всего делал красоту, работал, как небольшой комбинат по ее производству. Мучительная, надо сказать, работа. Карамзин говорил, что гармония искусства должна компенсировать дисгармонию мира. Искусство Резо, несомненно, занималось этим. Сам он — никогда, и даже наоборот: с окружающими, особенно близкими, почти всегда был в дисгармонии, терзал, конфликтовал, увольнял, ссорился, мирился, проклинал, прощал, восхищался, карал, миловал, изводил, утешал, трусил, поддерживал, сулил, клялся, подозревал, предавал, каялся, гневался, терзал, шутил, одарял, хандрил, отчаивался, хитрил, пил, страдал, любил, ненавидел, шутил, подозревал, завидовал, страдал, ревновал, пропадал, возникал, радовал, паниковал. Потому и был «с признаками гениальности», что знал полярности (как однажды он обиделся, когда я сказала «ты с признаками гениальности». С признаками? Не полностью?!).

Да, полярности… Было два человека, которых он проницал фантастически: Пушкин и Сталин. Оба страшно интересовали его, бог и дьявол. Он проникался ими совершенно изнутри, перевоплощался, поразительно становился Пушкиным в дивные свои минуты и Сталиным в темные. В искусстве — всегда Пушкиным.

«Есть только один человек на свете, который знает обо мне больше, чем я сам. Это ты», — произнес он когда-то в мрачную минуту, пристально глядя из полутемного кресла, и мне стало страшно: буквально дымок от трубки вождя пошел к потолку… А сейчас я думаю, что Резо был тогда прав: знаю. Спектакли — само собой. Но он складывал в меня, как в копилку, правду и вымысел своей жизни, сдавал на сохранение воспоминания и фотографии, «ставил глаз» — и я оказалась «страница перу» и хранитель какому-то там добру: множество публикаций, наши разговоры-диалоги в первых номерах «ПТЖ», недавняя выставка в Театральном музее, две книги с перерывом в 15 лет — других о Габриадзе не написано… Я бесконечно возражала ему, может быть, поэтому тридцать лет и три года Резо не было скучно. «Ты как моя учительница Сусанна Капитоновна: я никогда не знаю, когда вызовут к доске, какой вопрос получу и какую оценку мне поставят»… Он сообщал в смс, что пьет за мое здоровье искристый валокордин, я жаловалась на вечную усталость и получила в ответ: «Как некрасивы неусталые…» Это помогает и сейчас. Или вот про журнал: «Вы упорядочиваете хаос».

Когда я рассказываю людям о великом художественном мире Резо, где живо все — от камня до желудя, и совершенно все — от коровы до муравья, исключая разве что человека, — люди плачут и смеются. Так было на его спектаклях. Рассказы о его творчестве в теплое время года начинаю у Чижика (сердце его хранится у меня все эти годы) и всегда — с Петербурга, который он тоже учил меня видеть по-своему: «В моих воспоминаниях Петербург сидит очень прочно, он — „непроходящий“ для меня город. Я не был здесь транзитным, меня связывает с ним очень много, есть даже знакомые камни. Здесь я гулял с родным, „до боли, до слез“, как говорят продавщицы косметики, близким человеком. Здесь столько красоты, и каждый раз удивляешься: какая-то башенка-шутка, в нее поместится два с половиной человека, и кто так красиво пошутил?» Это из интервью («Разговоры»), а в письме к последним гастролям, на которые приехать уже не мог, писал на сайте Александринки, как скучает по нашим спускам, где вода делается тоньше пергамента… Последняя волна Средиземного моря — считал он.

Жизнь покидала Резо постепенно, истончая до такого же пергамента кожу на руках (он очень гордился их схожестью с сильными руками Пикассо), лишая зрения, нормального слуха, а потом дыхания. Я убеждала себя в том, что даже когда он исчезнет из материального мира — ничего не изменится. Все десятилетия, что я его знала, он пропадал, иногда надолго, и я привыкала общаться по воздуху. Или не общаться — тоже вариант, потому что сколько можно, — и однажды решительно повесила трубку на долгие 8 лет. И в то время все равно общалась «воздушно-капельным» путем, потому что Габриадзе, конечно, изменил мое зрение и слух. И хотя я ничего не знала о нем и, надо сказать, не интересовалась, именно на исходе этих лет (оказавшись на 15-й линии, где одно время он жил, сочиняя «Песню о Волге») и вдохнув воздуха мокрой сирени, я поняла, что эту оптику надо передать людям. И на живую нитку собрала первую книжку, даже не думая — увидит он ее или нет (мне было все равно). Помню, сделав первую главу, я прилетела в командировку в Екатеринбург и стала пробно читать ее своему другу-философу Льву Заксу. И Лева тогда сказал: «Ну, считай Габриадзе уже вылетел». — «В смысле?» — «Энергия текста такова, что он уже вылетел в направлении тебя…» В общем, воздушные пути работали. И книга та нас действительно снова «встретила», и это вообще была невероятная история, «рука Всевышнего»…

Короче, воздух работал. Потому что вторая реальность важнее первой. Уж это-то Резо вбил мне в голову сразу и навсегда. Случалось, мы давали друг другу смс в одну и ту же секунду с одинаковыми фразами. Или вот, например, однажды зимой, лет пятнадцать назад, я ехала из Саранска. Поезд шел не с вокзала, театральная машина везла меня по неведомым снегам и привезла на станцию Рузаевка. Это было беглое слово из «Локомотивов» — спектакля, который я помогала делать: когда паровоз Эрмон, отцепившись от состава, в порыве ревности несется через всю страну в Цхалтубо, радиостолб Ольга передает названия станций, мимо которых он промчался. И среди них была некая Рузаевка. И вот я внезапно тут! И посреди площади в морозном воздухе — настоящий черный паровоз, памятник паровозу. С Резо мы в этот момент опять стояли на долгой конфликтной паузе, но ведь вот он, паровоз, наш Эрмон! И я схватила телефон и послала смс: «Я на станции Рузаевка, на площади стоит Эрмон…» И в секунду получила ответ: «Господи, а я сейчас рисовал тебя с букетом и зонтиком». И назавтра прислал рисунок, на котором были помечены дата и время, и это был час отправления моего поезда со станции Рузаевка. Я и сейчас помню это: мороз, Мордовия, снег, я сижу в газике, пока не пришел поезд, смотрю в кружок замерзшего окна на этого Эрмона и ясно представляю себе Тбилиси, бумагу, перо и тушь, руку… «На горе воет шакал», как следовало из одного смс…

И что это, как не воздушные пути? Но в последние годы сигналы шли все глуше. Видеть Резо в скайпе было непереносимо. Чем поддержать? Я срочно делала вторую книгу, и он опять ничего об этом не знал. Я гнала себя, только бы успеть, пока он живой… Успела, но ему было уже не до книжек: прочесть не мог. Говорят, он хвастался ею, но мне спасибо так и не сказал и даже нанес оглушительную обиду, так что уж какие спасибо, когда дымок трубки шел к потолку… Нет, скайп оставался, иногда даже подолгу, но Резо был зациклен только на ковиде, сознание его, всегда и так маниакальное (это слово я услышала от Андрея Битова, оно точное), рождало картины конца мира.

Он вообще давно предсказывал ужасы. Лет десять назад говорил:
— Знаешь, какая будет жизнь? Каждый будет сидеть на своем унитазе перед монитором, а еду будут привозить домой…
— Резо, что за чушь! — кипятилась я.
Через пару лет началась пандемия с ее доставками.
— Нам повезло прожить человеческую жизнь. С очередями, с тремя слониками на бабушкином комоде, с бедностью… Помнишь, приходишь в магазин, видишь нужную вещь, бежишь домой за последней трешкой, возвращаешься, а кто-то уже купил. И такое облегчение, такая радость…

Я не летала на похороны. Собственно, решила так еще в 2005 году. Марионетки были на гастролях в Москве, и я тоже была там с только что вышедшей первой книжкой. Как-то Резо позвонил сказать, что мы в тот день не увидимся, потому что Куснирович везет его в свой магазин (всегда путаю — ГУМ или ЦУМ — одна караганда) покупать пиджак. Я, естественно, обиделась: какой-то пиджак может быть важнее общения?! И вот тогда он сказал:
— Ты не понимаешь, я еду покупать пидьжак для гробА. Представь, ты будешь стоять над моим гробом, смотреть и вспоминать, как ты не давала мне купить этот пидьжак. И тебе будет стыдно.
И я представила. И твердо решила: этой мизансцены в моей жизни не будет…

Я долго убеждала себя, что с уходом Резо ничего не изменится, он как отсутствовал — так и будет отсутствовать, просто надо чуть по-другому настроить воздушные пути, ведь «любовь всегда вертикальна и орбитальна» — учил нас Христофор из его «Чудаков».

Но — изменилось. Сигналы почти не проходят, и я туманно припоминаю «шутки Йорика»…

Чтобы сохранить этот мир живым, не поддельным, не имитированным, а таким, каким он оставил его пять лет назад, я стала рассказывать о Резо Габриадзе и его искусстве. Сперва случайно, потому что мы с Юрой Сучковым сделали выставку в Полярном корпусе Шереметевского, сделали из того, что нашлось на стенках друзей, в редакции, у меня дома. Подразумевались экскурсии. И проведя их, числом 30, я поняла, как необходим сегодня людям этот мир, обогретый любовью и юмором. Недаром и книжки 20 лет раскупаются, и история с желудями стала питерским мемом… Дело в том, что Резо советовал мне всегда держать в кармане пару желудей и перебирать их. И на выставке каждый мог взять себе желуди, лежавшие горкой, и положить в карман. Боже, какие только истории о чудодейственных желудях не возвращались мне потом… Легендами обрастало все, связанное с Габриадзе…

Сегодня, решив в день рождения просто поболтать с читателями о живом Резо, ценившем, скажем, когда продавщица киоска краснеет от вопроса: «У вас есть свежая „Правда“?», — я отдрейфую в финале в сторону совсем уж баек… Но Резо любил рассказы, сюжетность, простые жанровые переходы.

Кто устал, может остановиться здесь и выпить…

Фальшзанавес (его слово). А дальше — отдельным дивертисментом история «Где могила Чабукиани?».

…Лето. За окном — солнце, и где-то клубится июньской мошкой и уже зацветающей таволгой мое любимое Щелыково. О Щелыкове Костромской области Габриадзе слышал от меня всегда. И в 2005-м героически решил выдвинуться в глубинку России (до этого был только в Москве, Питере и однажды — в Ярославле) и осмотреть место моей хронической летней прописки. Решил он это, как всегда, внезапно, с путевками тогда было туго, но мы пошли в СТД, и начальник Г. Смирнов выдал ему из какого-то резерва что-то специальное на срок, с моим не вполне совпадавший. Видимо, дирекцию Щ оповестили, и когда мы вошли в предназначавшийся Резо № 22 корпуса «Мизгирь», там было негде развернуться от дефицитной в те годы бытовой техники, включая большой холодильник, большой телевизор и даже чайник (в ту пору мы все еще пользовались кипятильниками). Потом это все выносили, как выносят утварь бабушки Домны в «Осени нашей весны», чтобы можно было поставить стол и начать рисовать…

Я ехала раньше, Резо провожал меня с Ярославского вокзала, впервые, кажется, оказавшись в этом страшноватом (его слово) месте в темный полуночный час: хотел приноровиться — откуда отправляться в незнаемое… На плохо освещенной платформе стоял главный сплетник всех времен и народов, петербургский режиссер Александр Аркадьевич Белинский. Увидев нас, он сверкнул глазом и возбужденно оттащил меня в сторону:
— Это Габриадзе?!
— Ну…
— Он тоже едет?!
— Он приедет позже.
Видимо, информация настолько поразила Александра Аркадьевича, что утром он не был обнаружен на привокзальной площади г. Кинешмы в момент нашей загрузки в разваливающийся автобус. Белинский вскочил в отдельную машину, обогнал всех — и когда мы приехали в Щ, у столовой меня уже встречала с вопросом о приезде Резо довольно многочисленная группа взволнованных отдыханцев.

А дальше «Фафа» Белинский стал нарезать круги вокруг Габриадзе, сообщая мне, что имеет к нему важный вопрос. Но знакомы они не были, ходил Резо везде опасливо (он и в поезде-то до Кинешмы ехать боялся, спасло соседство по купе со священником, дававшее гарантии безопасности). Однажды, зайдя впервые в русский лес, он услышал хруст и сразу решил, что за кустами медведь. Дальше идти отказался. Так что шансы Александра Аркадьевича падали с каждым днем.

Щелыково казалось Резо абсолютным раем и «кислородной ямой», в которую он провалился. «Но посреди рая стоит фабрика гастрита», — заявил он на второй день посещения нашей дорогой столовки. И дальше мы регулярно ездили на Кинешемский рынок за творогом и ягодами. Помню, бабка продавала ведро черники. Скажем, за 300 рублей. Резо поразился: такой труд и за триста? Он настоятельно пытался втюхать бабке 600, но она не брала и твердила:

— Ты мне цену-то не сбивай.
— Россия не погибнет никогда, — философски заключил Резо.

Он заставлял меня фотографировать для него настоящую красоту — многократно крашеные парапеты райцентровского мостика и дохленькие дощатые украшения из трех потрескавшихся дощечек на сараях… Берендеями окрестил облетавшие пухом высокие травы у Плотинки. Сам он, конечно, был царь этих берендеев. Именно Щ открыло Резо двери в настоящую Россию: мы поехали потом в Вологду, в Нижний.

Однажды в храме в Никола-Бережках, где тогда служил о. Евгений (он потом проворовался, а тогда усердно окормлял паству), Резо заприметила активная матушка, любившая Щ именно за наличие художественных персон. И после службы быстро уволокла его в сторожку. Когда я пришла туда, о. Евгений, открыв рот, слушал Резо, а тот объяснял ему, что доказывать наличие Творца не нужно, достаточно посмотреть на любое деревце, ни один листик которого не повторяет другой… Кому еще под силу создать такое? «Никому», — поражался о. Евгений, говоривший мне потом, что такой естественной веры он не встречал и очень укрепил свой дух.

А Белинский все нарезал круги. И однажды, когда после обеда я шла в свою «Снегурочку», а Резо в свой «Мизгирь», Александр Аркадьевич (я видела издали) настиг Габриадзе и что-то энергично спросил. Резо отшатнулся…
— Слушай, кто это? — беспокоился Резо. — Он налетает и спрашивает: «Где могила Чабукиани?!»…
— Он не знает, где могила Чабукиани, — жаловался вечером Александр Аркадьевич…

…А теперь они близкие соседи по Пантеону, лежат почти рядом… Только у Чабукиани памятник торжественный, мраморный, а у Резо без всякого пафоса, и верхний хвостик приземистого византийского креста на могиле напоминает птичий.

А в Щелыкове расцветает таволга, так же стоит Голубой дом и плодится июньская мошка…

Резо Габриадзе, царю берендеев, сегодня 90…