Алексей Владимирович Бородин давно стал в моей семье почитаемым и любимым родственником. Между нами нет никаких кровных связей, мы не приятельствуем, хотя за долгие годы знакомства отношения установились теплые и дружеские. Я ни за что не позволю себе в его адрес никакого амикошонства. Просто в его театре буквально выросли двое моих сыновей и внук. Да и я сама. С молодости ходила на спектакли сначала Центрального детского, а потом Российского молодежного, написала целый ворох рецензий и давно не представляю себе без визитов в это старинное здание на Театральной площади своей профессиональной жизни. Впрочем, и просто — жизни. Постепенно появилось еще одно стойкое ощущение, которое сродни счастливо найденной опоре посреди трясины: когда знаешь, что живет и работает в одном с тобой городе человек по имени Алексей Владимирович Бородин, то не все еще потеряно.

Этот человек обладает врожденным чувством чести. Он никогда не суетится, никогда не лезет на рожон, но никого не предал, не угождал, не приспосабливался. Он никогда не кричит (думаю, на репетициях тоже редко повышает голос), но не промолчал и не спрятался, когда многие его коллеги зарывали голову в песок: ходил к соратнику на суды, открыто выражал поддержку молодым, угодившим под «каток» коллегам. Он мог прервать свое пребывание на далеком континенте и, не выспавшись, рвануть обратно в Москву, чтобы проводить в последний путь своего ведущего артиста.

Мне очень нравится это крайне редко встречающееся качество: в любой, самой скверной ситуации не прыгать и не тарахтеть, но и не менять нравственных приоритетов. Ценить не голые идеи, но подлинные человеческие кондиции. Безошибочно отделять зерна от плевел. Прекрасно осознавать повестку, но видеть глубже и дальше повестки. Творческие возможности и личностные качества, как правило, переплетаются в людях искусства весьма причудливо, «гении и злодейства» бывают, вопреки упованиям пушкинского Моцарта, вполне совместны. Но тот тип театра, который вот уже 46 лет, как не устает строить Бородин (с 1980-го — главный режиссер Центрального детского театра, с 1992-го — художественный руководитель ЦДТ, затем переименованного в РАМТ), думаю, есть вполне логическое продолжение типа личности его лидера. Он — человек команды, мыслит категориями единомыслия, дружеского локтя, общности устремлений. Его соратники — это, практически, его друзья. Но сам воздух РАМТа, сама атмосфера, в которой существуют все без исключения его работники, а не только близкие люди, способствует исключительно самостоятельному развитию и росту. В отличие от большинства руководителей театров его поколения, предпочитавших пускать в свою вотчину как можно меньше режиссеров-«варягов», Бородин уже давно распахнул двери театра для новых режиссерских поколений. Он совсем не боится, что кто-то новый собьет заданный им тон, разнуздает артистов. Ему — чем больше разных голосов, тем лучше. А собственный его тон при этом никуда не девается, но, напротив, кажется, даже не подвержен естественным возрастным изменениям. Бородин производит впечатление человека мягкого, но на самом деле у него железная воля, иначе как бы столько лет он уверенно вел по нашим вечно бурным и мутным волнам этот свой огромный корабль?

Он самим устройством личности как будто был однажды избран работать в театре для детей и молодежи. Тюзовских режиссеров у нас много, но тех, кто сам по себе настроен на тончайший мир человека, который еще только подрастает и находится в сложном процессе адаптации к окружающей действительности, единицы. А Бородин — именно такой.

Давно уже вместе со своим постоянным соавтором, увы, покинувшим этот мир сценографом Станиславом Бенедиктовым режиссер нащупал свой уникальный метод «чтения» театральными средствами. И начал превращать старые толстые книги в цепь ярких сценических картин, сменяющих друг друга в легком и стремительном игровом темпе. Они с Бенедиктовым материализовали на сцене сам эффект поглощения книги взахлеб, когда не можешь остановиться, в возбуждении перелистываешь страницы: «Отверженные» Гюго, «Большие надежды» Диккенса, позже — «Душа моя Павел» Варламова.

Бородин постоянно ищет нетривиальные тексты, находит не истрепанный от частого употребления сценический материал, в котором обязательно улавливает современные созвучия. Так, например, возникла грустная и воздушная «Усадьба Ланиных» изрядно подзабытого автора Бориса Зайцева, где стремительно проживались накануне катастрофы хрупкие романтические жизни. Так, в сущности, родился и легендарный трехчастный «Берег утопии» Тома Стоппарда, где беда школьных уроков литературы — Герцен с Огаревым и Белинский с Чернышевским — представали живыми и грешными людьми, где сама многострадальная российская история обретала персональный человеческий объем. А позже родился «Леопольдштадт» того же Стоппарда, который в сегодняшнем общественно-политическом контексте невозможно смотреть без внутренней дрожи.

На гребне Перестройки наши театры с удовольствием кричали на злобу дня, а Бородин уже тогда примеривался к тому, что останется после крика, и поставил провидческий спектакль «Баня» по Маяковскому, где действовали демагоги всех мастей. Предчувствие, острый слух на перемены общественного воздуха — вообще одно из главных свойств этого режиссера. И вот совсем недавно он вновь «откопал» малоизвестные тексты, поставил спектакль «Игра интересов» на основе одноименной комедии положений испанца Хасинто Бенавенте и «окопной пьесы» про Первую мировую войну «Конец пути» британца Роберта Шерриффа. Соединил на сцене совершенно несоединимое. Одни герои на переднем плане плутовали и скакали в режиме комедии дель арте, а другие на заднем — тихо погибали в пекле войны. Однако под конец покрытые пылью, грязью и кровью солдаты оказывались в интерьерах богатого дома, а театрально беззаботная компания «пульчинелл» и «коломбин» обнаруживалась в окружении развалин и дыма. Бородин на этот раз выразил даже и не предчувствие, он просто сказал то, что хотел: мы пытаемся блюсти свои интересы, а между тем, дым уже клубится в наших столовых и гостиных.

Вот за этим я и водила в его театр сначала сыновей, потом — внуков. За этим и сама всякий раз с воодушевлением ныряю в парадный подъезд здания на Театральной площади и поднимаюсь по огромной мраморной лестнице — той, прямо на которой он когда-то в поиске новых игровых пространств поставил чудесную «Беренику» Расина. Мы ходим к Бородину за просвещением, но без морализаторства и занудства. За честным высказыванием, которое всегда оказывается актуальным, не используя при этом никаких прямых способов актуализации. За благородством помыслов. За легкой, воздушной игрой. За обаянием сценического вымысла, без которого жизнь была бы совсем невыносимой.

Алексею Владимировичу исполняется 85 лет, из них 46 он руководит нашим театром и, конечно, в эти цифры невозможно поверить, осознать их. Это огромная жизнь, целая сага, из тех, что Алексей Владимирович любит ставить на сцене…

И описывать его жизнь уже можно в этом жанре. Но если покороче, то можно вспомнить несколько особо важных моментов в нашей совместной жизни, которые очень ярко его характеризуют.

Например, ночь перед юбилейным вечером к 100-летию театра в 2021 году: когда все уже с ног падают и не могут работать, только один Алексей Владимирович полон сил и всех подбадривает со словами, что нужно еще раз пройти прогончик. Эта потрясающая работоспособность все годы ему помогала.

Когда я только пришла в РАМТ, буквально через месяц ушел из жизни Степа Морозов, один из ведущих артистов театра. При всем личном горе (потому что это, конечно, был очень близкий для Алексея Владимировича человек) он моментально собрался и сделал двенадцать вводов в спектакли, где играл Степан. Вот это умение в критические моменты «вести корабль» тоже помогало Бородину и всем нам. Мы немало пережили за эти годы моментов, когда способность Алексея Владимировича сконцентрироваться на деле всех нас спасала.

Вспоминаю ковид: мы тогда готовили юбилейный сезон, и в один момент все оказались заперты дома. Алексей Владимирович планировал выпускать «Горе от ума», а до него, в апреле, должна была состояться премьера «Сына» Юрия Бутусова. Все откладывалось, и вставал вопрос, что же делать, ведь дальше у Юрия Николаевича были уже другие планы.

В «Горе от ума» занята почти вся труппа, и я помню, как говорила Алексею Владимировичу: «Давайте Вы будете выпускать, а „Сына“ мы немного попридержим». И я помню момент, когда Бородин сказал: «Нет, я пропущу Юрия Николаевича». Для меня это было удивительно: какой худрук скажет, что перенесет свою премьеру ради спектакля другого режиссера? Но у Бородина удивительное чутье на талант, на то, что нужно для театра. И мы видим, насколько РАМТ от этого выиграл. «Горе от ума» вышло позже, но вышел и «Сын», который, может быть, при других обстоятельствах действительно до сцены бы не дошел, ведь потом Юрий Николаевич уехал на другую постановку.

Чутье Алексея Владимировича помогает привлекать в РАМТ и потрясающих молодых режиссеров. Открытость к ним худрука и всего театра, абсолютная небоязнь соперничества и какой-либо конкуренции — это то, что отличает Алексея Владимировича.

И конечно, удивительны менеджерские способности Бородина в высоком смысле слова. Его решение о переименовании театра — то, что сегодня назвали бы ребрендингом, — расширило горизонты бывшего Центрального детского театра, который стал Российским академическим молодежным и при этом не ушел от основной своей миссии. Мы также продолжаем работать и с совсем маленькими зрителями, и с подростками, с очень широким кругом зрителей. Но переименование ЦДТ в РАМТ — решение Бородина, которое он смог пронести, которое смог доказать, и уже более тридцати лет убеждает нас всех, что это решение было правильным.

Хочется пожелать, чтобы Алексей Владимирович еще долгие годы оставался с нами и работал активно. И, конечно, здоровья, здоровья и сил.

С огромной любовью и от всего сердца, от всей души поздравляю Алексея Владимировича с днем рождения.

Я счастлива, что так сложилась моя жизнь, что Алексей Владимирович когда-то обратил на меня внимание и призвал к себе, а это, получается, случилось уже давно. Тогда я сделала спектакль у Райкина «Ай да Пушкин!» по сказкам Пушкина, и Бородин сказал мне: «Марина Станиславовна, не хотите ли прийти к нам в театр?» И я очень долго шла. А когда дошла, выяснилось, что РАМТ мне очень близок.

Я предложила для постановки три произведения, одним из них была «Лада, или Радость» Кибирова. Алексей Владимирович прочитал и сразу сказал: «Да-да-да, это то, что нам нужно». Это был мой первый спектакль в РАМТе. И с тех пор началась моя счастливая жизнь в этом театре.

Конечно, огромное счастье быть рядом с человеком такой культуры, такой эмпатии, такого поразительного интеллекта и отношения к людям, как Алексей Владимирович Бородин. Таких людей очень мало. И ты не перестаешь учиться, удивляться, пытаться соответствовать. Несмотря на весь свой жизненный путь, несмотря на то, что он сам большой режиссер, у Бородина есть удивительная способность принимать других режиссеров и вообще людей — молодых и взрослых, принимать таланты. У него есть огромное желание видеть, что происходит в театре сегодня.

Алексей Владимирович ведь удивительный! Открыл кучу сцен в театре, одним из первых начал делать лабораторию молодых режиссеров. У него вообще отсутствует какая-либо зависть к коллегам — потому что он сам, безусловно, очень талантлив и открыт к людям. Ему важно, чтобы РАМТ был современным, молодым, но при этом качественным, оставался в рамках культуры и традиции русского театра. Это сочетание с одной стороны основ и традиций, с другой — молодого взгляда на мир, на жизнь.

В РАМТе есть воздух! Алексей Владимирович создал экосистему, смог так построить жизнь в театре, что зрители, которые РАМТ любят, ходят сюда поколениями и растут вместе с театром. Это очень чувствуется, когда приходишь из других театров. Своя публика — это на самом деле большое счастье для театра и в общем-то большая редкость. Когда она сформирована не по запросу сегодняшнего дня, а исторически сюда ходит и понимает, что здесь происходит. Это все заслуга Алексея Владимировича Бородина.
И я желаю ему только, чтобы его мечты сбывались. И чтобы были силы и здоровье ставить, ставить самому и быть во главе корабля под названием РАМТ.