«Костюмер». Р. Харвуд.
Театр им. Ленсовета.
Режиссер Роман Кочержевский, художник Дарья Здитовецкая.

ЗА КУЛИСАМИ ТРАГЕДИИ

…Ну почему, почему же сэр Джон не упомянул в прощальной записке его, костюмера — в ряду поголовно всех? И притом: почему он столь ожесточен, до цинизма, в финале, ведь он был не просто бескорыстно услужлив, но и хорошо знал, с кем имел дело?

Но какой там костюмер! Он тут верная тень Сэра, оруженосец, нянька: многослойно Александр Новиков играет своего Нормана. На все резоны Миледи, которая предвидит катастрофу, он безапелляционно, как годами делал, рулит к вечернему спектаклю, и «Лир» будет сыгран.

Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Кудряшова-Белокрыс.

…Вся история разворачивается в течение нескольких часов одного дня. Первый эпизод — в пересказе костюмера. В начинающихся сумерках Норман встречает на рыночной площади своего Сэра (Олег Федоров). Тот, раздетый донага, яростно топчет свое пальто. Помрачение, глубокое душевное расстройство. Да, буквально — сцена в степи, «голый человек на голой земле». Вместо шекспировской бури — гул бомбардировщиков: это Лондон в 1942 году.

Товар, в поисках которого Норман оказался на рыночной площади, был куплен: костюмер деловито разводит крахмал для воротничков, излагая коллеге жуткую встречу с их общим патроном. Одеть сэра Джона, привести в чувство, приготовить к вечернему выступлению — реальный подвиг и, по-видимому, рядовое событие для той службы, которую несет Норман. Собственно говоря, на протяжении действия мы и видим усилия костюмера, который упорно «вправляет» артиста в необходимое русло, в колею, — за исключением постлюдии… Уже за чертой состоявшегося-таки представления, все в том же закулисье мы видим напивающихся Сэра и его Тень, костюмера.

Не совсем «отходняк». Напряжение не спадает. Пожалуй, только увеличивается. Сэр Джон встает, делает несколько шагов и падает замертво. Тут возникает поразительная кода спектакля Романа Кочержевского. Контрапункт Александра Новикова и Ольги Муравицкой. Дикий бунт костюмера Нормана — и заклинание Мэдж о целомудренной тишине в присутствии смерти.

Театральное закулисье здесь осмыслено особенным образом.

Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Кудряшова-Белокрыс.

Действие не покидает этой локации, говоря словом нового поколения. Но менее всего тут ставка на обаяние вечнозеленой темы театра, играющего самого себя. Набор предметов, спонтанный и неизбывный, безбытный уют закулисья — так; но прежде всего тут, в сущности, «пейзаж после битвы».

Спектакль отыграли. Но видимые нами всполохи «Короля Лира» — вроде куска монолога у Олега Федорова или явления Корделии у Ольги Муравицкой — сильны сами по себе, вписаны в действие на правах значимых осколков с ранящими краями. Это не фрагменты идущего там, за занавесом, действа. Фрагментарен, осколочен весь этот мир под бомбами, от рыночной площади до театра с его кассой, зрителями и логовом костюмера. Четыре роли Ольги Муравицкой — обманка. Победительная Миледи, самоотверженная Мэдж, юная неофитка Айрин, не говоря уже о Корделии — сменяют друг друга, как грани магического кристалла, не делая постановку более населенной.

Кульминация тут — в обозначенном выше контрапункте Нормана и Мэдж. С уходом сэра Джона мир для Нормана сползает с оси. Его дикий, циничный финальный выплеск (парафраз классического, от мольеровского Сганареля, — «Мое жалованье!») — фактически отчаянный богоборческий бунт, чего совершенно не в состоянии принять Мэдж. Ольга Муравицкая как никто может вытянуть эту финальную максималистскую ноту, с ней спектакль взвивается на подлинную высоту.

Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Кудряшова-Белокрыс.

«МОЙ ПОЛИНЯЛЫЙ БАЛАГАН»

Одна за другой премьеры молодых режиссеров в Театре им. Ленсовета посвящены театру, искусству злому и пленительному, жестокому и прекрасному. Вот сражаются «отцы» и «дети» за право владения большой сценой («Король Лир», режиссер Ф. Пшеничный), вот история театра ловко превращается в калейдоскоп и аттракцион имен и событий («Театральный роман», режиссер Р. Габриа), вот театр как последний вздох перед смертью, как зона отчуждения («Костюмер», режиссер Р. Кочержевский). Саспенс, приводящий только к безысходности, Федора Пшеничного, пост/мета/модерн Романа Габриа или надрывно-театральная, под духовой оркестр и сурдинку исполненная игра Романа Кочержевского — все одно, всюду бьются вопросы. Что было? Что есть? Что будет?

«Костюмер» Романа Кочержевского полон отголосков, обрывков, отсветов. Он строится странно, нелинейно — как монолог пошатнувшегося сознания, как мелодия сломанных клавиш рояля. Последовательная, ясная пьеса Рональда Харвуда окутывается странной тревогой, предощущением скорого конца мира. Англия, 1942 год. Вторая мировая война. Корифей труппы сэр Джон должен — во что бы то ни стало — сыграть спектакль, но он болен. И помочь ему выйти на сцену может только преданный костюмер Норман.

На Малой сцене Театра им. Ленсовета переплетаются сон и явь, прошлое и будущее: спектакли эпохи Юрия Бутусова (от «Макбета. Кино.» до «Сна об осени»), трагические «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» Бориса Павловича, костюмы из подбора давно ушедших премьер, тоска по новому, рефлексия Романа Кочержевского над прежними спектаклями.

Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Кудряшова-Белокрыс.

Количество действующих лиц сокращено. В центре спектакля оказывается блестящее трио из «Тартюфа» (постановка Кочержевского, 2021 год). Некогда Оргон (Александр Новиков), Тартюф (Олег Федоров) и мать Оргона госпожа Пернель, она же судебный пристав (Ольга Муравицкая) — превратились соответственно в костюмера Нормана, еще одного уверовавшего в невероятную власть обмана (а что есть театр, если не очарование на час?); сэра Джона, то ли непризнанного гения, то ли полную бездарность, неврастеничного и странного (этой странностью и манящего); Миледи, или Мэдж, или Айрин — три обобщенных и одновременно индивидуальных образа, три женские ипостаси и тому подобное: они театральны с самого начала, всегда возникают мягко и незаметно — то раздвинув старые костюмы, то проскользнув между кулис. Уставшая Миледи, осененная вороньими перьями на изящной шляпке, давно все потеряла и теперь только верно несет свой крест. Строгая угловатая Мэдж, верный помощник режиссера — она ходит уверенно и четко, с противогазом на сумке, и только на мгновение, в свете одинокой лампы среди темноты, они с сэром Джоном увидят друг друга, как когда-то героиня Муравицкой из совсем другого спектакля рядом с героем Кочержевского, вздохнут и… магия рассеется. Айрин же — смешная девчонка с голыми коленками — пронесется в галопе или вовсе канкане по миру сэра Джона и оставит только заряд электричества, ударивший обоих.

Неясная вспышка в темноте от служебной лампы, пыль на зеркале старого трюмо, накрахмаленные воротники в складку. Пространство спектакля (художник Дарья Здитовецкая), одновременно и сцена, и закулисье, ограничено кирпичной стеной с центральным выходом на сцену. Но там, дальше, за дверью — чернота и неизвестность. Множество складок кулис и занавеса, стремящихся вверх, сдвинуты в угол, вновь обречены скрывать чей-то обман. Лишь две стихии имеют право на вторжение в этот мир — глухая, темная рябь воды и клубы облаков, а все же, скорее, дым от бомбежек (видеохудожник Игорь Домашкевич). Два полюса мира вокруг, неумолимо врывающегося в театр.

Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Кудряшова-Белокрыс.

Фрагменты «Короля Лира», последнего спектакля сэра Джона, кажется, доносятся на Малую сцену с Большой, они подслушаны, замечены, переведены. Они вовсе не вторят недавней премьере, скорее оттеняют ее. Шутки, подколы, нелепые и безжалостные одновременно, вообще свойственны театру. Но что же, трагедия сэра Джона повторяет трагедию короля Лира. Правда, никто его не предает — это если и случилось, остается за скобками. Но самовлюбленный и амбициозный тиран, пускай и маленького королевства — своей труппы, подобно шекспировскому герою, через страдания — шелест полиэтиленовых пакетов, театральный дым, звон и скрежет самодельных инструментов — обретает мудрость, талант. И пусть это лишь мгновение. Но не стоит ли оно всей прожитой жизни?

Сэр Джон размахивает смятыми тетрадками, попыткой автобиографии под заголовком «Моя жизнь». Но дальше заглавия написать ему ничего не суждено. Что такое жизнь, ответить трудно, практически невозможно. Если это театр (о, читатель, не заламывай руки от избитой, опошленной фразы), то театр давно прогорел, рухнул, театру этому остается только одно: «Ну, старая кляча, пойдем / ломать своего Шекспира!» Если жизнь — это бой (пожалуй, и это определение подойдет), то и он давно проигран; собственно, зачем и кому это нужно — в посеребренной короне размахивать деревянным мечом под летящими снарядами? А если же жизнь — покой, то ледяная рябь поглотит все: и неверные надежды, и уцелевшие мечты. Это могила глубокая и надежная. Вода, а вместе с тем и рыбалка приобретают здесь значение метафорическое, практически сакральное: это и спасение, побег от ужасающей реальности, и борьба за право существования в этой самой реальности. Отец сэра Джона был строителем лодок, одно воспоминание о нем доводит героя до экзальтации. Норман же всегда зовет его за город, на рыбалку, обещая там вечное спокойствие и отдых. Огромная мягкая рыба разродится икринками на руках Миледи: пустыми надеждами, легкими шариками для пинг-понга.

Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Кудряшова-Белокрыс.

Он, сэр Джон, сыгранный густо и подробно, умрет на ступенях: ведущих на сцену или прочь из театра? Умрет, уходя в глубь воды, когда Норман будет сидеть в лодке / на могиле. В руках смятая тетрадка. Под ногами разбросаны пустые бутылки. Норман сам впишет себя в историю, так никогда и не написанную. Злость от предательства и скрежет карандаша по бумаге, неровно выводящего собственное имя, перемешивается с ударом потери. Прежде бесконечно обаятельный, в чем-то простоватый, но верный и искренний, Норман и в последнем чувстве останется прост и безыскусен. Стоило ли жить, если в посвящении не окажется имен самых главных, верных людей? Стоило ли жить этим людям? Незримым хранителям театральных кулис, растворяющимся вместе с пылью, уходящим за свет софитов.

Трагедия актера сэра Джона, его костюмера Нормана, всех людей театра спрятана за занавесом, одновременно скрыта рядом кулис и выдвинута на первый план. Александр Новиков, Ольга Муравицкая и Олег Федоров в начале спектакля примеряют на себя роли, превращаются в персонажей на глазах зрителя, чтобы в финале выйти и — не то героями, не то от собственного лица — исполнить пронзительно-печальную коду о «безумье от угара» и растоптанных надеждах, об обмане и его жертвах, о невозможности уйти и о тяжком наказании после, которое постигнет каждого.