Два года назад, прощаясь с выдающимся педагогом Валерием Галендеевым, мы дали слово огромному хору его учеников всех поколений.

Сегодня, когда Валерию Николаевичу могло бы исполниться 80, Лев Абрамович Додин решил дать слово самым последним галендееевским студентам — нынешней Молодой студии МДТ.

Репетиция «Братьев Карамазовых».
Фото — архив театра.

Валерий, дорогой, вот уже два года, как тебя нет с нами. Если бы знал, как мне тебя не хватает. Не хватает на уроках, на репетициях, в кабинете. Я оглядываюсь: в зале всегда за левым плечом был ты — тебя нет, и не с кем переброситься короткими «да-нет» и решительно двигаться дальше.

Вот уже два года я учусь жить и работать без тебя — это непросто. Всё как-то по-другому, всё как-то иначе. И студийцы без тебя тоскуют. Они знают — только ты мог дать им то, что щедро давал ежесекундно…

Лев Додин

Диалоги с Солнцем

— Алло! Валерий Николаевич, Вы можете говорить?
ВН: Да, Даня, что случилось?
— Я больше не могу так… я тупой! Читаю, работаю, а все равно тупой.
ВН: Если тебя это успокоит, я тоже тупой. Просто дольше.
— И что будем делать?
ВН: Будем продолжать бороться с собственной тупостью!

Разминка артистов спектакля «Братья и сестры».
Фото — архив театра.

***

ВН: Даня, вот видишь, как я похудел?
— Да, Валерий Николаевич…
ВН: Какой ты должен сделать вывод, глядя на меня?
— Какой…?
ВН: Ну я же тебе рассказывал, что я всегда хотел похудеть… вот похудел… какой ты должен сделать вывод?
— Валерий Николаевич, я не знаю…
ВН: Бойся своих желаний, Данечка!

Он был глыба. Его личность затмевала солнце. Нет, неправильно. Он и был Солнцем. Для меня точно. О нем нельзя писать коротко. О нем нельзя говорить коротко. Даже думать о нем коротко не получается…

Спасибо за всё, Учитель! Люблю Вас как прежде. Делаю всё, как обещал — работаю и борюсь с собственной тупостью. Когда придет моё время, мы обязательно поедим с Вами грузинской еды в небесном ресторанчике! Люблю.

Даня Кулик

Разминка перед спектаклем «Жизнь и судьба».
Фото — архив театра.

Что можно говорить о человеке, который учил тебя говорить? Валерий Николаевич бы сказал: «Говори, что угодно, главное — выговаривай, миленький!»

Как выразить благодарность за всё, что он для нас сделал? Валерий Николаевич бы сказал: «Выражай как угодно, главное — не забывай про согласные».

Где найти слова, которые смогут передать, что для меня значит этот человек? Валерий Николаевич бы сказал: «Сначала найди, где у тебя совесть и где твои шипящие».

Или, может быть, сказал бы не это. И поэтому в голове — из раза в раз — постоянный вопрос: что сказал бы Валерий Николаевич?

Он — камертон. Камертон, настраивающий на сложную работу. Работу ума, чувств, мыслей, смыслов.

Я много думал: человек ли он? Может быть, Дух? Небожитель? Настолько он был выше всех нас, что был осужден на всеобщую любовь и от любви этой, наверное, уставал. Но не любить его было невозможно! Особенно когда он читал… На одном занятии Валерий Николаевич посадил нас, достал книгу Набокова и стал читать фрагмент из романа. «Подлинная (истинная) жизнь Себастьяна Найта». Как это описать? Высшая степень. Его слова и наша немота. Мне даже показалось, что на секунду я очутился на том уровне, где Валерий Николаевич — для нас — был всегда.

Спасибо, Учитель, за эту секунду и за то, что позволили нам быть рядом с Вами!

Ярослав Васильев

Разминка перед спектаклем «Братья и сестры». 1990.
Фото — архив театра.

Impression (с французского «впечатление») — im-press, «в-печать» — впечатывание «в душу чего-либо яркого, необычного». Истинно первое впечатление — чувственное; пока разум, за недостатком сведений, не успев еще получить их, молчит, — чувство свободно, без его оценочных помех, воспринимает. И часто таким образом ухватывает главное. Я хочу поделиться моим первым впечатлением о Валерии Николаевиче. Это было во время вступительных испытаний в Школу-студию Льва Додина в июле 2021 года. Чувственно врезалось в память: энергический крепкий мужчина в красной рубашке, с черной смоляной бородой и черными волосами без седин (поправлюсь, я и подумать не мог о сединах — передо мной мужчина лет сорока-пятидесяти), такой Емельян Пугачев пушкинский (теперь только вспомнил, что у меня был отрывок из «Капитанской дочки», может быть, смешалось), и одновременно доктор-профессионал, хирург, в чьих руках не страшно; особое же впечатление произвел его голос, молодой, даже юный, но бас — и какой приятный! Именно чувствовалось, что ему можно довериться. Потом, уже в начале учебного года, как-то узналось, что ему больше семидесяти лет, и, кажется, этот обман зрения вначале испугал меня, и возник «разумный» трепет перед этим большим человеком. Однако первое чувственное впечатление со временем проросло в большое чувство любви и доверия учителю, «вожатому», как, любя, называет Цветаева Пугачева. Мы шли за его голосом! А голос этот к тому же совершенно звучал по-французски. И вслед за ним я учу этот язык сегодня.

Виктор Яковенко

Премьера спектакля «Из фрески Вечность».
Фото — архив театра.

Каждый раз, когда что-то происходит в театре, в институте, в личной жизни, я мысленно задаю вопрос: что сказал бы Валерий Николаевич. Он так четко выражал свои эмоции и чувства, всегда понимал, чего не хватает. У него был свой особенный взгляд, своя точка зрения, которая для меня всегда была самой правильной. Валерий Николаевич был не только замечательный педагог по речи, он был мастером актерского мастерства. Его уроки это не только про то, как извлекать звук, — его уроки про думание. Как когда-то кто-то из студийцев хорошо сформулировал: «Это всегда были уроки любви». Мне сильно его не хватает, как, наверное, и многим. С уходом Валерия Николаевича все стало другим, чего-то стало резко не хватать. Прошло время, и я научился жить без него физического, но я знаю, что ментально — он всегда со мной. Мои чувства не переменились, они стали еще сильнее — надеюсь, они долетают до него через бесконечность.
Спасибо за все, учитель!

Алексей Тезиков

Я его боялась, о чем теперь жалею.

Боялась его строгих слов, которые, как мне тогда казалось, клеймили любого, к кому они обращены, как бездарного актера, не стоящего и секунды внимания такого педагога, как Валерий Николаевич. И дело было вовсе не в содержании этих слов, а в желании быть признанной. С момента знакомства с ним за очень короткое время ты понимаешь — перед тобой величина (величина мысли, величина идеи, величина понимания этого мира и умения видеть в нем красоту) почти недостижимая, и быть признанным ею, если ты имеешь хоть какие-то амбиции в искусстве, становится необходимостью. Пугал он сам, его значительность, его опыт, его умение видеть насквозь, подмечать все несовершенства и (как казалось иногда) предвидеть твои поступки, мысли, судьбу. В общем, страх туманил взор, а попытки его преодолеть уводили энергию от учебы, такой страх, который пускай и прошел со временем, мешал взять от его обучения все, что возможно. А дать он мог, поверьте, очень многое. Он действительно был Учитель.
Он был источником чего-то, что я не могу описать, чего-то, что делает из тебя не просто актера, а артиста. Кончено, говорить о таком эгоистично, но все же скажу: я думаю, будь он жив до сих пор, или успей я перенять от него все, что не смогла из-за глупого страха себя-первокурсницы, я была бы и другим человеком и другим актером, точно в лучшем смысле этих слов.

Софья Запорожская

Валерий Галендеев.
Фото — архив театра.

Мы, курсом, очень часто вспоминаем Валерия Николаевича, и каждый раз из одной случайной истории это превращается в целый вечер воспоминаний. Как правило, истории одни и те же, но каждый раз слушаем и рассказываем их как впервой. Я хочу поделиться историей, которая, как мне кажется, может что-то сказать о сути педагогики Валерия Николаевича. У нас был экзамен второго курса. Подготовка к экзамену была крайне жёсткой: за день до экзамена В. Н. меня с него снял за то, что я не выговорил слово «жизнь». Вопль Валерия Николаевича: «Какой Жибень, Семён?» — до сих пор меня всякий раз преследует, когда я произношу это слово. Но до экзамена Валерий Николаевич меня всё-таки допустил. Начинали мы с гекзаметров нашего сочинения, в основном хулиганских и остроумных, которыми пытались говорить со зрителем. Я выходил как на битву. Помню, как сейчас, произношу начало своей фразы: «Тартар свой ротовой обуздать…» — все смеются. Вдруг вижу Валерия Николаевича: он с глазами полными любви улыбается и радуется моей маленькой победе! Но тут же, заметив мой взгляд, направленный на него, резко сменяет взгляд доброго, любящего учителя на взгляд устрашающего экзаменатора. Эта история, мне кажется, что-то говорит о сути его педагогики. Огромная любовь (а в этот день, слушая обсуждение экзамена, далеко не всегда нежное и доброе, я понял, что Валерий Николаевич любил всех нас), о которой в процессе работы ты забываешь из-за до жёсткости, высокой требовательности. Его голос, его вера — живут в нас!

Семен Козлов