Беседа с Камой Гинкасом

11 и 12 октября в рамках фестиваля «Балтийский дом» Кама Гинкас покажет спектакль «Тупейный художник» (пространство «Внутри») — одну из центральных премьер прошлого московского сезона.

А 11 октября в 13. 00 в отеле «Индиго» состоится встреча с Камой Мироновичем — в поддержку «Петербургского театрального журнала». Будем рады видеть вас, билеты здесь.

В преддверии гастролей Ольга Фукс побеседовала с Камой Гинкасом.

Кама Гинкас.
Фото — архив театра.

Ольга Фукс Кама Миронович, всегда интересно, как, когда и почему происходит встреча — не читателя с произведением, а режиссера с материалом. Как вы поняли, что вам надо поставить «Тупейного художника»?
Кама Гинкас  Я, конечно же, когда-то его читал. Но пару лет назад Рузанна Мовсесян, моя ученица и наш режиссер, пришла с этим предложением. Я взялся перечитывать — и меня буквально нокаутировало это произведение. В рассказе Лескова такая литературная красота, такая нежность к людям и одновременно такая безжалостная правда. Лесков, которого не признавали своим ни либерально настроенные социалисты, ни патриоты, Лесков, которого невозможно перевести на другие языки без потери главного — его языка, для меня, безусловно, писатель, достойный быть в одном ряду с Пушкиным, Чеховым, Толстым и Достоевским.
Я еще не решил делать Лескова, но Рузанна, видя, как в меня сильно «попало», уступила мне текст. Она считала, что это история любви, я же увидел тут только прикосновение к ней. Странную тонкую, пунктирную любовь, которая не случилась, или, наоборот, случилась, хотя не случилось ничего. Любовь, где весь эротизм состоял лишь в возможности прикоснуться к Ней пуховкой с пудрой (а это ой как немало). Любовь, чьи несколько мгновений высветили и даже придали смысл ужасающей, уродливой рабской жизни героини.

Фукс Вы знали Ольгу Михайловну Остроумову много лет, со знаменитого «Вдовьего парохода» в постановке Генриетты Наумовны 1984 года. Но ни разу с ней не работали. «Тупейный художник» — ваша первая совместная постановка. Что вам открылось в ней во время этой работы?
Гинкас Я думаю, для нее эта роль — тоже открытие. И литература такая для нее как для артистки внове. Поэтому, естественно, всякий артист раскрывается по-другому, если роль, литература, режиссер и компания — все иное.
Для меня она открылась с той стороны, на которую я и рассчитывал. А рассчитывал я на большую внутреннюю подвижность. На женское обаяние — ну, об этом все знают. На ее глубину и на ее большую укорененность в неких важных вещах. И очень надеялся на ее мощь, которую я, правда, видел только в одном спектакле — том самом «Вдовьем пароходе» Генриетты Наумовны. Но там она была еще молодая, и в ней, пожалуй, была не столько мощь, сколько темперамент. А для «Тупейного художника» требовался очень большой бэкграунд, как это сейчас называется. То есть богатая, разнообразная, непростая женская биография, которая вставала бы за рассказом Лескова. За те годы, которые прошли после «Вдовьего парохода», мы неоднократно встречались. Она приходила на наши спектакли и юбилеи, потому что по-прежнему была влюблена в ту работу с Генриеттой Наумовной, а Гета, в свою очередь, была влюблена во всех баб со «Вдовьего парохода», хотя многих уже и нет в живых. Я же наблюдал за Ольгой Михайловной и видел ее рост.

Сцена из спектакля«Тупейный художник».
Фото — Владимир Луповской.

Фукс А если зерно было посажено, оно обязательно будет расти или может оказаться затоптано рутиной, не теми ролями?
Гинкас Нет-нет-нет, не все, что посажено, растет. Это зависит от обстоятельств, от конкретной особи, которая готова тянуть энергию даже из воздуха и обогащаться даже в негодных климатических условиях. Поэтому совсем не обязательно вырастет все, что посеяно. Мы с Генриеттой Наумовной всю жизнь, каждый день искренне пытаемся что-то сеять, чтобы проросло нечто стоящее. Бывает, впустую — значит, произошла ошибка (их немного). Другое прорастает — а значит, надо создавать еще почву для роста. Так, за неполных сорок лет взращена умная, прекрасная, свободная труппа, которая может существовать в разнообразных театральных системах и продолжает существовать: с любимыми не расставайтесь.

Фукс Но что-то же давало вам уверенность, что в Остроумовой продолжает расти это зерно?
Гинкас А ничего не давало. Знаете, как в театре бывает? Я работал то с одним, то с другим артистом, когда ставил «Черного монаха», — и в силу разных обстоятельств все отпадало. И вдруг я вижу по телевизору артиста Маковецкого в передаче «Театр + ТВ» тысячу лет назад. В театре я его пропустил, в кино что-то попадалось, но я уже забыл. Он отвечает на какие-то вопросы интервьюера — и на следующий день я ему звоню. Почему? Не могу ответить. Но, оказалось, не ошибся. Когда я ставил спектакли во МХАТе или в Театре им. Моссовета, то не ориентировался на спектакли, в которых играют нужные мне артисты. Они могли играть хорошо или плохо, но в системе, заданной другим спектаклем, не моим. А я… приходил в буфет и вставал в очередь за обедом. Смотрел и слушал, как актер говорит, просит ему что-то передать, болтает с коллегой. И я, человек почти незнакомый, за этим наблюдал — говорили-то не со мной. И иногда секундное проявление артиста могло мне подсказать — пожалуй, это то, что надо. А бывает и наоборот: знаешь артиста очень хорошо, уверен, что именно он должен играть такую роль. И ошибаешься. Или ты не нашел нужного ключа. Понимаете, учеба у Георгия Александровича Товстоногова плюс моя уже длинная театральная жизнь снабдили-таки меня неким количеством ключей. Их уже даже целая связка — двумя руками не поднять. Потому что каждого артиста надо как-то открыть. Но даже артиста, с которым ты работал и три раза, и пять, каждый раз приходится открывать совсем другим ключом. Потому что роль другая, время изменилось, человек изменился. Тут нет никаких гарантий. А с Ольгой Михайловной мне просто показалось, что пригласить ее будет правильно. И все.

Сцена из спектакля«Тупейный художник».
Фото — архив театра.

Фукс С Марией Нефедовой вы работали много как с фольклорной певицей, а сейчас вы ее позвали даже нельзя сказать, что ради вокала.
Гинкас Как раз позвал я ее ради вокала. Но совершенно для меня неожиданно оказалось, что не только. Так бывает в репетициях. Я все время думал о том, что надо будет мне ввести еще артистку на роль Дросиды — а откуда она появится? А где она была вначале, что делала? Были у меня всякие метафизические идеи. Но Маша очень талантлива по-человечески, не только как певица и знаток фольклора. Мне надо было как-то помочь, и я довольно безответственно попросил ее почитать, непосредственно от себя. Она читала. Потом ходила ножками, потом использовала приспособления, которые я предлагал. Все это она поразительно легко хватала. А двое партнеров-мужиков постоянно хохотали, глядя, как она это делает. Актеры ведь смеются на репетициях, когда живо и точно. Даже если трагический материал. Ситуация трагическая, а персонаж-то ведет себя абсолютно не трагично. А так, как будто все нормально, как и должно быть, разве что «яд» в «плакончике»: я, мол, уже не могу без него, а ты все-таки постарайся обойтись. А через какое-то время — ай, ладно, пей. Все это очень смешно, а главное, чудовищно узнаваемо.

Фукс Лейтмотивом спектакля звучит старинная песенка «Смолкни, пташка-канарейка». Есть какая-то предыстория ее появления?
Гинкас Когда я только собирался репетировать, то понимал, что мне будет нужно нечто подобное. Другой режиссер, с другой актрисой и в других обстоятельствах сделал бы всамделишный самодеятельный оперный театр. Там была бы хорошо поющая актриса, и она спела бы замечательную арию, может быть, редкую, а может, очень знакомую. А в трагический момент она еще бы что-нибудь подобающее спела. Мыслей-то много. Но когда стало понятно, что у нас будет камерная история, и минимум народа, и Ольга Остроумова (которая совсем не певица, хоть и музыкальный человек), я осознал, что ничего этого не нужно. Я попросил Машу перечитать произведение и найти что-то популярное для того времени, легкомысленное и драматическое. А еще какую-нибудь заупокойную. Даже не могу понять, каким образом она уловила, что я буквально хотел. У меня хранится пять страниц присланных Машей текстов. А в телефоне записи — она поет одно, другое, третье. Меня тогда это потрясло: и тексты потрясающие — разные заупокойные, «Канарейка» наша… И то, как она поет — абсолютно безынтонационно, не эмоционально. А голос-то у нее мощный! Ее манера производила очень сильное впечатление. И стало понятно, зачем нам нужна эта канарейка, ведь Олина героиня в том возрасте, когда она уже только вспоминает, уже давно не певица, и вся ее радость — в воспоминаниях: нотки, шутки, нежности и так далее. И можно не прикидываться, что она может петь буквально, а поиграть в это.

Сцена из спектакля«Тупейный художник».
Фото — архив театра.

Фукс Ольга Михайловна как-то в интервью сказала, что возник критический момент, когда она стала подумывать, а не соскочить ли ей с этой истории. В какой момент он случился, и что дало вам уверенность, что надо продолжать?
Гинкас Так бывает во взаимоотношениях, в том числе и творческих. Иногда набираешь высоту, а иногда снова и снова бьешься в одну и ту же стенку. В какой-то момент я стал стенкой, о которую билась Оля, а она — стенкой, о которую бился я, чтобы она стала живой именно в том жанре и способе существования, который был мне нужен. «Включила» бы себя, а не свои представления о том, как надо. Так что это ощущение и неизвестность результата были с обеих сторон. И я рассказал ей про Витю Гвоздицкого. Мы с ним делали «Пушкина и Натали», а знакомы до этого не были. Я, конечно, видел его на сцене, а он знал меня по фамилии как якобы хорошего режиссера, спектаклей которого он не видел. Потому что их не было… Собственно, мы репетировали у меня дома, не понимая, для чего, куда, что и зачем. Витя послушно, даже очень послушно, выполнял то, что я его просил. Мы репетировали уже месяц, или полтора, или два у меня на кухне, но ничего не получалось. Все казалось абсолютно мертвым. Я и так и сяк пытался до него достучаться, а ведь он еще не знал, что его ждут задуманные мною импровизационность и противоестественная контактность со зрителями. Я поплакался Гете, что у меня ничего не получается. А она мне говорит: «Тебе же все равно делать нечего, поэтому репетируй». Потом, когда спектакль уже вышел и даже имел какой-то успех, выяснилось, что и Витя страшно мучился. Он ничего не понимал, не мог в этом существовать. Но… думал про себя: Кама же меня пригласил, как же это я откажусь. И я думал: я же его позвал, с чего это вдруг я должен отказаться от него, как будто он плохой, бездарный артист. Сказать «не получается» достаточно занятому в своем Театре Комедии молодому артисту, который ходит к тебе, безработному, бесплатно репетировать, — значит, оскорбить его. Не мог я ему это сказать! А он — мне, хотя для нас обоих все это было довольно мучительно.

Сцена из спектакля«Тупейный художник».
Фото — архив театра.

Фукс И вы от деликатности и безысходности выпустили один из лучших своих спектаклей.
Гинкас А потом случилось чудо, так бывает. Так было и с «Тупейным художником». Не могу это объяснить, но в какой-то момент мы действительно перешагнули некий рубеж. А помог Дима Агафонов. Он быстро и легко вошел в наш способ игры, он мой ученик и знает этот способ. И я ему доверился. К тому же ему с коллегами было интересно и приятно ввести в наш способ известную артистку, в которую они все влюблены, и которая сначала абсолютно не вводилась. У него не просто хватало на это терпения, но появился кураж. Главное было включить в любовную игру — именно игру — и только потом переходить к драматическим моментам. Путь был пройден огромный, да он еще не закончился. Дима, можно сказать, нас спас. Иногда мы с ним заранее договаривались, что ему надо сделать на сегодняшней репетиции. Основная проблема была в нашем способе существования. Ведь у Лескова рассказ от третьего лица — и хороший рассказ! И у меня сначала была мысль ввести в спектакль мальчика, и Ольга Михайловна за нее зацепилась. И даже предложила, чтобы были только она и мальчик. Но я-то понимаю эти актерские хитрости — по сути это было бы спасительное чтение, а мальчик был бы рядышком. Я же предлагал ей перейти на живой контакт с партнером, а не рассказывать о том, что было тогда-то и тогда-то. «У тебя, — говорю, — есть партнер, с которым хорошо бы еще разочек пройти через все то, что было хорошего и ужасного у твоей героини, прожить ее жизнь еще раз. Ведь зачем-то она ходит на могилу любимого своего. Ведь все, что было трагического и ужасного, все равно оставалось ее жизнью. Жизнь состоит из событий — нежных, ужасных, трагических, замечательных и даже таких элементарных, как препятствия.
Вот теща моя говорила: «Какие мы, советские люди, были счастливые. Я садилась в метро, потом на автобус, потом на троллейбус, и ехала в магазин, где, как я знала, сосиски продают. Вот я встала в очередь, и сосиски на мне — не кончились!» Представляете?

Фукс Бедные мы все…
Гинкас А что такое «Тупейный художник», как не те же сосиски, которые не закончились. Мы говорим, что у нее была ТАКАЯ любовь, такая… А по сути — на ней всего лишь «не кончились сосиски», правда, съесть их она не смогла. Но они хотя бы ей достались. В этом и суть этой, вообще-то, ужасающей истории. Да, у нее любовь — случилась. Но что у нее было-то? Ровно столько, чтобы осмыслить, что у нее было. Дальше, до конца жизни, она не пойми чем занимается. Но благодаря встрече с Аркадием у нее все-таки есть биография. Есть ли жизнь в концлагере? Конечно, есть — ТАКАЯ жизнь. Важно, что ТАКАЯ. Есть такие специальные больницы для умирающих…

Сцена из спектакля«Тупейный художник».
Фото — Владимир Луповской.

Фукс… хосписы.
Гинкас И там есть жизнь. Сегодня не обмочился — медсестры успели вовремя подойти. Вчера не мог сказать и слова, а сегодня получилось «здравствуйте, Маруся». И это жизнь — ТАКАЯ жизнь. Для меня гениальность и ужас этого рассказа в том, что мы довольствуемся тем, что нам перепадает (так и хочется сказать пару крепких литовских слов)! И во времена Лескова, и в нашей советской-постсоветской жизни. Вот вам случай. Как-то я был в Финляндии и увидел, что прямо на улице продают бананы. Не помню, чтобы я их на тот момент уже пробовал, но на картинках видел. Денег на ресторан и даже кафе у меня особо не было, а уличный сэндвич стоил намного дороже. И я купил эти дешевые бананы — они сытные. А потом узнал, почему они дешевые в северной стране. Оказывается, в правительстве задумались, что людям на Севере нужны витамины. И поэтому они за большие деньги закупают эти бананы и прочие грейпфруты, которых я даже на картинках не видел, и продают дешево, чтобы потом простой финский гражданин мог купить себе витаминов. А мы научились довольствоваться тем, что «сосиски не кончились».
А ведь речь идет про молодую жизнь, про девушку, про естественные природные потребности, может быть, даже талант. Я сейчас даже не о творчестве, а о потребности, инстинкте, позыве, которые насильно пресекли. А ведь это патология. Но все это рассказывать артистам не обязательно. Им нужно знать, что была, была такая любовь, не сильно подчеркивая определение «такая».

Фукс «Тупейный художник» вызвал у вас неожиданную для многих ассоциацию — с Вильнюсским гетто. Сейчас любой театр немножко напоминает театр в гетто.
Гинкас Крепостной театр, лагерный театр (где играли даже очень серьезные артисты), театр в гетто… Я-то в детстве оказался в Каунасском гетто, а в Вильнюсском был театр, да. Теперь в нем расположен Театр кукол «Леле», на котором висит мемориальная доска, а к нему примыкает Молодежный театр, где первые свои спектакли ставил Някрошюс. Небольшое здание мест на двести, где евреи играли, евреи смотрели, немцы тоже заходили посмотреть — а потом расстреливали. Правда, комедии в чистом виде не получались, но у евреев всегда так. Мне кажется, это очень похоже на Лескова. С одной стороны, театр как эстетическое развлечение для гурмана, с другой — большая разнообразная коллекция пыток: о них простодушно докладывает нам главная героиня рассказа, та самая Любовь Онисимовна, которая в этом театре «пела подпури» и «танцевала танцы».
Про Театр Вильнюсского гетто существует даже одна немецкая пьеса, которую мне лет двадцать назад предлагали поставить. Но мне она показалась чудовищной неправдой. Я всем рассказываю один эпизод про двух девушек — и вам расскажу. Дело в том, что я собирал всякие книги и фотографии про трупы. Мне было важно, чтобы все это меня теребило и не давало забыть, что мы пережили. Таких свидетельств публиковалось совсем немного, что-то удавалось доставать в Польше.
А спустя годы стали выходить всякие свидетельские книги, среди них — название точно не помню, но назовем ее «Староста Каунасского гетто». Или, скажем, «Президент Каунасского гетто», не важно. Дело в том, что за колючей проволокой существовала автономная Еврейская республика. Там было свое правительство. Был человек, как правило, хороший, солидный врач, который отвечал за здоровье в гетто, хоть и не назывался министром здравоохранения. Был ответственный за образование. За вывоз мусора. За порядок, чтобы не возникали скандалы и воровство (своя полиция). То есть, было все, что должно быть в государстве. В том числе и некий Совет, который решал, кого выдать немцам, когда они собирались провести очередную свою «акцию» (без объяснений). Немцы такими вещами, как вылавливание людей, не занимались. Но Совет все же старался торговаться: пусть будет не тысяча человек, а «всего лишь» несколько сотен, пусть будут не молодые и здоровые, а, так и быть, старые и больные… Вы можете себе представить этот торг?

Сцена из спектакля«Тупейный художник».
Фото — архив театра.

Фукс Нет, не могу.
Гинкас Не можете. Так вот, автору этой книги, который вел дневник, чудом удалось спастись, а потом и дневник свой выкопать. В книге была фотография знакомого мне места в Каунасе, на берегу реки Неман, я не раз там сам бывал. Высокий обрыв, небо, где-то колючая проволока, светит солнышко. И сидят две молодые девушки в бикини, из полотенец модные чалмы накрутили. Просто загорают, просто хотят быть красивыми. У них, может, недавно отца убили, или брата, или любимого. Или завтра они сами попадут в эти списки. А сегодня они сидят на солнышке. Для меня самое сильное впечатление — не трупы, а эти две девушки. Естественные потребности человека, которые проявляются в разных формах, а мы частенько зовем это любовью.

Фукс А создать театр даже в гетто — тоже естественная потребность?
Гинкас Это один из способов жить. Играли, травили веселые еврейские анекдоты, пели, танцевали. Это юмор, это жизнь. Я помню, мы жили в чудовищной тесноте, но… бабушка моя стульчик ставила ровно, тарелочки одна к одной, и чтобы чистые. Можно назвать это оптимизмом, можно по-другому. Но это всегда поражало.

Фукс Но ведь и у властей предержащих есть потребность в искусстве. Поэтому люди власти, как правило, пишут чудовищные стихи, берут уроки вокала или рисования, граф Каменский целый театр создал. А очередная жертва похоти нужна была ему непременно в костюме Цецилии, зачем-то ему надо было театрализовать даже этот процесс?
Гинкас Это тоже один из базовых инстинктов — созидательный и порой бессознательный — подражать Творцу, сотворить что-то свое. А дальше начинается чистой воды садизм человека, который пресыщен — сексом, свободой, вседозволенностью. Ему каждый раз надо, чтобы было еще острее, еще. А костюм на жертве соотносит его с Историческими Людьми, но даже они святую Агату не имели — груди ей отрезали, а не имели. А он имеет! Чистый сексуализированный садизм, связанный с волей. Свобода и воля по-русски не одно и то же.

Фукс Вот мы и договорились до того, что отсутствие свободы, как у наших молодых героев, и полная свобода, как у их мучителя, — все плохо.
Гинкас Не мы с вами, а человечество. Был у меня, как вы помните, спектакль «Нелепая поэмка», где Великий Инквизитор доказывает Христу, что тот ошибся по части людей — они не боги. Они готовы отдать свою свободу кому угодно, кто только возьмется отвечать за них. Мама неправильно воспитывала, школа была безобразная, государство преступное — все кто угодно отвечают за их несовершенство. Ведь отвечать за себя — тяжелый труд. Хоть человечество и выработало за тысячелетия какие-то рамки.

Фукс Сцену, в которой Любовь Онисимовна узнает о гибели своего суженого, Ольга Остроумова играет так, как будто она наконец-то успокаивается. Пока он оставался жив, она была сама не своя, а тут как будто вернулась туда, где ей положено находиться. Не убитая горем, а — спокойная. Как вы пришли к такому решению?
Гинкас Объяснять это можно как угодно, главное, это абсолютно правильно! Правильно написано у автора, правильно решил режиссер, правильно сыграла актриса. Во-первых, есть и у организма какие-то пределы, за которыми он отключается. Но важно, что персонажи Лескова принимают свою невыносимую жизнь как нормальную, естественную. А другой они не знают, не предполагают, что она может сложиться по-другому. Трагедию они воспринимают как неизбежность — так и должно быть в их жизни. А в чудовищном, нелепом случае видят закономерность.
А ведь если Аркадий, герой Димы Агафонова (и мы с ним об этом говорили), был бы посвободней — неизвестно, как повел бы себя. Может, воровал бы, может, грабил. «Пока бы ты руку с пистолетом стал поднимать, чтобы в меня выстрелить, я бы прежде тебе бритвою все горло перерезал».

Сцена из спектакля«Тупейный художник».
Фото — Владимир Луповской.

Фукс Так это же крайность от отчаяния.
Гинкас И от гордости. Аркадий — артист, неординарная личность, у него есть в природе этакое «пфф», «ништяк». Было в моем детстве, юности такое бандитское выражение — «всё ништяк». Когда вдруг — хоп! — и все можно, вообще все. И жизнь ничего не стоит. Резанул — и бежать «по диким степям Забайкалья». Мы про Аркадия знаем не так много — и все с ее слов. Знаем, что красавец, что художник «с идеями». Знаем, что шикарно воевал. Знаем, что уволок ее в неизвестность, в турецкий «Хрущук», несмотря на запрет и смертельную опасность, а ведь догадывался, что потом будут ногти рвать. Но угнал — а там трава не расти! Ведь человек, как Достоевский говорил, широк, сузить бы. Или как в песне поется (поет): «И за борт ее бросает в набежавшую волну». Тут и трагизм, и гордыня, и этот «ништяк», и лихость — русское слово, которое не переведешь ни на один язык. Помесь беды и безбашенности. И в общем, становится понятно, откуда взялось такое количество глубинных молодых людей, которым захотелось повоевать.

Фукс А когда вообще родился ваш метод работы с прозой, который мне напоминает расщепление ядра и высвобождение энергии — иногда совсем в другую сторону от того, «что хотел сказать автор»?
Гинкас Я так делал Чехова, Достоевского, Толстого, Пушкина. Когда я был молодой, но уже стареющий, ближе к сорока, безработный режиссер, и фантазия моя работала во все стороны, я много думал о том, что театр может все. Зачем музыка для настроения, если можно просто послушать Чайковского? Зачем сценография, мизансцены, если можно сделать театр, сидя за столом (как в спектакле «Все кончено»)? Зачем слова, если содержание может обойтись без слов (у меня такой была «Полифония мира»)? Частично я и сейчас сохранил этот запал.

Фукс То есть вы испытывали театр на прочность?
Гинкас Я не испытывал, я знал, что театр может все. Вообще все. Мой учитель Товстоногов дал нам понять, что наше дело — не слова, а действие. Что происходит с людьми, когда они говорят, или не говорят, или говорят чепуху, вроде «тарарабумбия», «а он и охнуть не успел, как на него медведь насел», «тара-рам». И как интересно слова, которые описывают пейзаж, тоже превратить в театральное действие. Как передать действием то, что постигает женщина, когда сходится с мужчиной? Меньше всего мне хотелось бы видеть на сцене поцелуи или прижимания. Так появилась струйка песка из сжатого кулака, которой обводят контур друг друга Анна Сергеевна и Гуров в «Даме с собачкой». Или облачко пудры между Любовью Онисимовной и Аркадием.

Кама Гинкас.
Фото — Елена Лапина.

Фукс Почему вы захотели поставить этот спектакль именно в пространстве «Внутри»?
Гинкас Я посмотрел здесь спектакль своего ученика. Мне понравилась атмосфера театра — веселая, немного бесшабашная, понравилась радость людей, которые что-то хотят и делают. Колоссальную симпатию и доверие вызвал Олег Карлсон. Знаете, когда-то я был безработный и ставил там, где давали работу. Потом меня стали приглашать, а я стал ездить, а недовольный мною Бархин ругал меня за то, что я разбрасываюсь «яйцами», а надо бы вкладываться в одно дело, в свой театр и своих артистов. Затем меня звали все московские театры, а я уже не хотел ни в какой театр наций или эмоций и сосредоточился на любимом МТЮЗе, где Генриетта Наумовна сделала все возможное, чтобы хорошие артисты играли превосходно, средние играли прилично, а плохие не портили общей картины. Но в какой-то момент ты понимаешь, что уже слишком хорошо знаешь их, а они тебя. И уже немножко хочется выйти за пределы имеющегося. Прийти в другое место, почувствовать кураж — ах, Гинкас? Ну давай, покажи, что ты можешь. Хочется кого-то завоевать и быть завоеванным. Хочется заставить сердце биться более энергично (хотя на выпуске оно и так колотится довольно болезненно). Словом, мне понравилось это заведение, и я с удовольствием приду еще раз.