«Эвридика».
Театр «Блоха» (Санкт-Петербург).
Режиссер Филипп Бородин, драматург Настасья Федорова.

Привет, Эвридика.

С нашей последней встречи прошло чуть больше двух недель, а я не перестаю о тебе думать. Твой немного напряженный, почти подростковый голос с легкими срывающимися нотками продолжает «звучать» в моей голове, вызывая в памяти подробности нашей с тобой прогулки по той стороне Стикса. Он уже стал неотъемлемой частью моего внутреннего диалога. Веришь, я теперь веду его не с самим собой, а с тобой. Этот голос не грубит мне, не приказывает, не навязывает решения, он мягко меня направляет, подсказывая, куда мне повернуть — «сейчас направо, да нет же, не налево, а направо». Помню, как тебя забавляло, что я все время путал стороны света…

Скульптура «Орфей».
Фото — Алексей Исаев.

Но прежде, чем я скажу тебе главное, ради чего и пишу это письмо, расскажу о том, как все началось — Харон (Илья Кабальниченко) наверняка тебе этого не пересказывал. Мы встретились с ним у памятника Орфею на Тульской улице. Он подошел тихо, практически бесшумно, как и подобает проводнику в иной мир, чтобы не привлекать излишнего внимания. В красной куртке, с полуулыбкой на лице, спокойно, буднично поздоровался. Спросил, готов ли я. А я был готов, понимаешь, уже давно был готов, хотя и не знал наверняка, чего ждать. Но Харон мне все объяснил — нас ждет Эвридика (Ксения Пономарёва-Бородина), то есть ты. И я должен вывести тебя из Аида. Да, так и сказал, прикинь. Ну, я и подумал: в точку. Именно этого я и ждал.

Мы немного постояли, поприкалывались над дутыми формами низенькой, даже приплюснутой скульптуры, в которой отсутствовало какое-либо портретное сходство с твоим бывшим мужем. И тут Харон мне сообщил, что на самом деле Орфей был похож на Курта Кобейна. Это был, конечно, знак, что сегодняшнее приключение будет особенным. Потому что Кобейн как раз звучал в моих наушниках перед этим путешествием, и слова Харона легли теплыми углями в топку моей души. Я даже недавно написал песню с его упоминанием, а потом дал послушать тебе, уже в конце нашего путешествия, помнишь? Думаю, помнишь, потому что тебе она понравилась, и ты даже ненадолго замолчала. Кобейн, да. Этот бесконечно влюбленный в свою богиню бунтарь. «Бесконечно», правда, в случае со Стиксом звучит как черный юмор. А как иначе шутить, после того, что со мной произошло? К тому же, когда-то ведь и мне перебираться через темные воды последней реки.

В общем, мы пошли, по дороге обсуждая миф о тебе. Все эти рок-тусовки с Орфеем, твоя свадьба, почти как в клипе Guns N’ Roses, где еще Слэш на гитаре замутил соло на пустоши перед церковью. Видела? Ну а потом, естественно, вспомнили и змею, которая тебя укусила, про нее ты мне потом много рассказывала, в том смысле, что это ни разу не нелепая смерть. Согласен с тобой. Еще мы смешной мультфильм посмотрели про тебя и Орфея, в подвале с тремя истопниками — суровый народ, скажу я тебе, конечно. Пропитые, с сажей на лбу. Но спокойные, как будто без надежды уже, понимают, что в двух шагах от Стикса находятся. Так-то Стикс на этой стороне Невой зовется, но мы же с тобой понимаем, что за этим скрывается. Харон меня просветил.

Мост через Стикс.
Фото — Алексей Исаев.

Вообще он много мне рассказал. Например, о том, что мертвые теперь перебираются на работу в мир живых через мост — а как иначе, кто будет в неживых зонах работать, в метро там или музеях, в которых искусство замерло без движения? Говорил и о сопернике твоего бывшего мужа — Арионе, мы еще около скульптуры, посвященной ему, посидели, покурили, дельфинов вспомнили, бетонный парус порассматривали. Но ты не думай, о тебе Харон всегда говорил с теплотой и даже некоторой тревогой.

Ну, то есть он, конечно, понимает, что в итоге все пройдут через него, потому что в мир мертвых иначе не попасть, — кстати, обещал мне теплый прием и ВИП-перевозку с оргией, — но вот расставание для него далеко не лучшая эмоция в жизни. Может, поэтому он говорил, что мир живых похож на мир мертвых? Ты же тоже ждешь своего Орфея, который может явиться за тобой в чьем-нибудь обличье? Харон, кстати, давал мне послушать его музыку. Стильный эмбиент с рэп-подачей. Я еще напомнил Харону тогда про фильм «Выживут только любовники» Джима Джармуша. Посмеялись. Заодно обсудили, как перед смертью у человека в голове кино о его жизни прокручивается. «Надеюсь, художественное», — сказал я еще тогда. Просто не люблю документальное, потому что там все равно в итоге нет ничего реального — взгляд зрителя в таких картинах глубоко не свободен. Но это уже все было потом, на мосту, в строительстве которого Харон, как ты знаешь, принимал непосредственное участие. Он этим гордится, светится прям, пытаясь скрыть улыбку. Понятные житейские радости!

А вот переход через этот мост, несмотря на устаревший ритуал с монетками, штука посерьезней будет. И Харон тоже изменился сразу так, когда подошли к его границе, стал таким сосредоточенным. Задал три вопроса, ответы на которые никогда не смогут быть однозначными. Впрочем, про ритуал ты тоже знаешь, я уверен в этом — ты же сама переходила, точнее, в то время переплывала в его лодке на другой берег.

Лодочная станция Харона.
Фото — Алексей Исаев.

Там я и встретил тебя. Ну как встретил. Услышал твои первые слова: «Я очень рада, что ты здесь». Но перед этим Харон строго-настрого предупредил — не оглядываться ни при каких обстоятельствах. Иначе ты исчезнешь и превратишься в обычного человека, как будто ничего и не было. Я сомневался, конечно. Но когда услышал твой голос за своей спиной — тот самый, немного напряженный, почти подростковый, с легкими срывающимися нотками, — решил для себя: «Не обернусь».

И мы с тобой пошли, помнишь, как у Бродского, «мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров, мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров». Разве что базаров не было, да и кладбище было не то чтобы шикарное. Но мы шли…

Мимо лодочной станции Харона, где у тебя была с ним небольшая перепалка, подтвердившая мое предположение, что он не хочет тебя отпускать, хотя и не в силах противиться твоему желанию.

Знаешь, перед мостом он даже пошутил, что если ты выйдешь, то все равно вернешься обратно рано или поздно. Так-то правда, конечно. Но мне кажется, что он просто не любит одиночества. А к тебе прикипел, заботится и даже живых перевозит в царство Аида, чтобы они тебя пытались оттуда вывести. Например, меня. Думаю, ему не раз влетало за это от Зевса. Но он об этом ничего не говорил.

А потом мы подошли к мосту через Коцит, помнишь, ты еще рассказала мне про ритуал — произнести предсмертные слова Аякса и бросить в воду венок. Венка не было, но ты дала мне цветок, чтобы я совершил предначертанное богами приношение, типа твоего пропуска в мир живых. И знаешь, что я почувствовал? Сам цветок был холодным, а его стебель теплым. Потому что ты держала его в руках перед тем, как отдала его мне, и согрела его. А раз так — значит, ты не мертвая никакая, и тебя точно нужно вывести.

Мост через Коцит.
Фото — Алексей Исаев.

Мимо канализационных люков, которые вели прямиком в Тартар.

Постепенно твоя тревожность сошла почти на нет. Пару раз ты даже засмеялась коротким смехом, когда мы играли с тобой в игру «чьи четыре машины выбранного цвета проедут мимо нас первыми». Ты сказала, что я выиграл, но это было не так: твои белые проехали быстрее моих черных, так что я проиграл. Поэтому мне и покупать тебе кофе перед тем, как покинуть тебе тот мир и перейти в этот. Именно там, перед кофейней, и обернулся к тебе твой Орфей, спросив: «Тебе с сахаром?» Такая банальная оплошность, которая лишила тебя возвращения к жизни. Я это запомнил, и это «тебе без сахара?» врезалось в мою память, боюсь, навечно. Орфей, конечно, лох, ты права. Стоило ли оборачиваться, чтобы потом писать невеселую музыку? Но, может, он просто тебя действительно любил, и это была простая реакция живого человека? Видеть ту, которую он выводил из мира мертвых? Или все-таки он самовлюбленный эгоист, поверивший в то, что дело уже сделано? Как знать? Орфей — это миф, а ты — вот она, идешь за мной, рассказывая мне о своих ужасных похоронах, о коммунальных отношениях в Аиде, о соседях по аидовому дому — Арахне, Дионисе, Кассандре.

Мимо детского сада, библиотеки, спортивной площадки.

Твоя речь лилась за моей спиной. И мне было так спокойно, словно я разговаривал с давно знакомым и близким человеком. Между нами было расстояние в один твой выдох. Мне кажется, я даже ощущал, как ты дышишь мне в спину. Но мне не хотелось оборачиваться, чтобы удивиться твоему гаданию на «Одиссее» или спросить о твоих стихах и увлечениях помимо гребли и вышивания, увидеть в твоих глазах радость от того, что кто-то другой узнает о тебе больше, чем тот, кто проходит мимо. Какая же, однако, в этом простом действии была ирония судьбы. Те, кто встречался нам по пути, тебя видели, а я — нет.

Кофе для Эвридики.
Фото — Алексей Исаев.

Но мы продолжали идти, идти, идти и говорить, говорить, говорить… А потом…

Впрочем, я не буду тебе об этом писать, ты сама все знаешь. И не буду говорить про то, как я… Нет, не буду. Я надеюсь, что тебе понравился кофе, который я передал вместе с Хароном. Как ты любишь. Без сахара. Я же говорил, что я запомнил. У меня тоже в тот день был без сахара. И поэтому он был особенно горек. Понимаешь, о чем я?

P. S. Ты как-то выразила сожаление, что новые «путешественники» в вечность перестали говорить по-гречески, стали забывать родной язык, и с ними даже не перекинуться теперь парой слов, как когда-то с Орфеем. Не хочу быть на них похожим. Правда, пока выучил только пару фраз, которые и хочу тебе сказать. Чтобы, прочтя их, ты осветила Аид своей улыбкой, я точно знаю, ты умеешь это делать. А я увижу этот отблеск на этой стороне.

Эрхоме. Та леме апенанди.

Я скоро. Увидимся на той стороне.