«Земля Эльзы». Я. Пулинович.
Краснодарский академический театр драмы.
Режиссер Филипп Гуревич.

В последний раз пьесы Ярославы Пулинович на Камерной сцене Краснодарского театра драмы ставил Александр Огарев в начале 2010-х. Главную роль в «Жанне» тогда исполняла Наталья Арсентьева: она играла очаровательную, сильную, безжалостную женщину. В «Земле Эльзы» Филиппа Гуревича, словно продолжая начатую когда-то тему, та же актриса играет героиню, которая умудряется за годы очень непростой жизни не утратить внутренний стержень. А кроме того, она не лишилась способности мечтать.

Н. Арсентьева (Эльза), И. Романюк (Василий Игнатьевич).
Фото — Юлия Маринина.

Тексты Пулинович при всей их привлекательной ясности могут соблазнить режиссера на обманчиво легкий путь упрощенного психологического театра. Но если ставить пьесы Пулинович по-бытовому, они рискуют утратить внутреннюю поэзию и стать основой для театральной мыльной оперы. «Как в сериале», — тот самый упрек, который бросают современной русской реалистической драме уже два десятка лет.

Филипп Гуревич — кто угодно, но не бытовой режиссер. И он придумал для «Земли Эльзы» очень актуальный, несколько метамодернистский постановочный ключ. Родовым признаком драмы обычно считается «объективность» происходящего на сцене, воссоздание событий в жизнеподобии. Гуревич же представляет события с точки зрения Эльзы, субъективно, создавая на сцене своего рода монодраму. Все, что происходит, показано с точки зрения героини и опосредовано ее восприятием. Эльза — носитель фокализации и, возможно, ненадежный рассказчик. И вся горькая клоунада, весь романтический пафос происходящего на сцене получают свое объяснение.

Пока заходят и рассаживаются зрители, Эльза стоит, в черном пальто и белом шарфике; перед ней — черная горка «земли», куда она будет ссыпать что-то из ладони. На сцене воссоздан внутренний мир героини: стены и пол состоят из полупрозрачных блоков, за которыми, словно за запотевшими окнами, видны розовые кусты. Розы, которые так и не посадит героиня, становятся в сценографии художника Ольги Сусловой призрачным символом не реализованной, но все еще живой надежды.

Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Маринина.

Наталья Арсентьева ни на секунду этого полуторачасового спектакля не уходит со сцены; ее присутствие на сцене насыщенно и вместе с тем сдержанно, точно до мельчайших деталей. Вот появляется на лице героини растерянная улыбка, вот постепенно верит она своему счастью; вот взлетают в надежде ее красивые, изящные руки, ловя лепестки цветов, — а вот, после страшного известия, они опадают совершенно по-старушечьи. В то же время актриса не только присутствует в образе, но и легко выходит из него, озвучивая ремарки: у нас не только драма, но и метадрама, и героиня не только внутри ситуации, но и над ней. Как это и бывает в воспоминании или даже внутреннем диалоге.

Наталья Арсентьева — без театрального грима. Все остальные — герои внутренней драмы Эльзы — с выбеленными лицами, все — условны. И этот отказ от жизнеподобия освобождает актеров, дает им пространство свободы, которое реализуется в самых разных жанровых ключах: и в упоительно гротескной клоунаде (сцены с пенсионерками, комическая драка), и в хорроре (явления умершего мужа), и в сентиментальной романтике, которая, однако, не кажется слишком пафосной.

Сцена из спектакля.
Фото — Юлия Маринина.

Изображая историю немолодых Ромео и Джульетты, Филипп Гуревич избегает соблазна сыграть на харизме двух опытных актеров. Партнером Эльзы — и порой рассказчиком этой истории — оказывается молодой артист; я видела в этой роли Ивана Романюка. Его герой, во фраке, с выбеленным лицом и элегантными черными усиками — это разом и Василий Игнатьевич, поздняя влюбленность героини, и ее мечта о высоком, прекрасном, вечно юном рыцаре-спасителе. Недаром все остальные персонажи заходят через двери, а Герой — буквально проламывает стену, явившись к Эльзе прямо из пространства ее розовых грез. Иван Романюк проделывает филигранную актерскую работу, оставаясь с героиней в многомерных партнерских отношениях: он и сочувствующий рассказчик, и почтительный рыцарственный влюбленный, и один из персонажей живого воображения Эльзы. Он доказывает: «А если я — это я и в пять, и в семьдесят два, значит, старости нет».

Гуревич несколько сокращает пьесу; в контексте выбранной эстетики текст обретает притчевый характер, а давно знакомые реплики начинают звучать почти буддийскими коанами. «Я цветы не умею. Только овощи». «Мы люди старые, нам завтра не на работу». «Нет, в Анапу потом».

Н. Арсентьева (Эльза), И. Романюк (Василий Игнатьевич).
Фото — Юлия Маринина.

В этой истории много персонажей, но актеров немного. Режиссер идет по пути мгновенных перевоплощений актеров (подобным образом распределение ролей решено у Гуревича в «Моем заглядении» по Арбузову в МХТ). Артисты Краснодарской драмы со вкусом и видимым азартом очень точно воплощают клоунски заостренные социальные типажи, говорящие языком наших современников. Татьяна Башкова играет то ушлую всезнающую пенсионерку (с красным каре и в кроксах), то искренне эгоистичную дочь (тем более обаятельную в гротескных толщинках); Елизавета Велиган — и неопрятную, мнимо безутешную вдову (колготки гармошкой), и высокомерную горожанку в красной коже; Елизавета Вареникова — симпатичных быдловатых внучку и продавщицу. Особенным образом, почти неузнаваемо, преображается Иван Бессмолый: из жуткого образа мужа-мертвеца — в комически доброго толстяка, который не видит в ситуации катастрофы… В этой сатирической подаче социальная критика, присущая драмам Пулинович, звучит особенно резко; нам смешно и горько сразу.

Выбрав точку зрения Эльзы, режиссер изображает всю историю ее глазами; сюжет и жизнеподобен, и в то же время преломлен через фантазию героини. И становится понятно, почему Гуревич отказывается от призрачного финала, где герой приезжает к героине на мотоцикле. Зачем умножать условность? Мы и так посмотрели красивую, смешную и страшную сказку — какие мы рассказываем себе о своей жизни.